54. Вера

Я закрываю за собой дверь в спальню Гордея и замираю в коридоре, тупо уставившись в стену перед собой.

Перед глазами плывет от непролитых слёз, которые кристаллизовались в какую-то сухую, колючую субстанцию, горло словно сдавливает раскаленным обручем, ребра медленно ломает, и я пытаюсь сделать вдох, а вместо этого лишь едва слышно сиплю как при удушении.

Я уверена, что все сделала правильно.

Но находиться рядом с Гордеем в этот момент, говорить ему эти ужасные слова прямо в лицо — это как отпиливать самой себе руку ржавой стамеской без анестезии и при этом пытаться беседовать о погоде.

Он так смотрел... Так...!

Мой любимый, обожаемый, единственный мой... Я никогда не забуду выражение его уставшего лица. Я для него умирала прямо там. И я знаю как это больно, когда твои родные умирают. Когда рушатся иллюзии и жизнь показывает свой звериный оскал.

Но у меня не было выбора.

Увидев, как отца Гордея, окровавленного и едва цепляющегося за сознание, вырезают из мерседеса, я четко поняла одно. Сафин не остановится, пока я рядом. Его только вот так же... Убить.

Кто это будет делать? Гордей?!

Ведь его отец сам при смерти и шансы, что выживет, критически малы. Получается, Гордей убьет из-за меня человека?

Неважно какого, я о его душе думаю, а не о Альберте.

А если нет... Если они попытаются Сафина посадить по закону, какова вероятность, что Альберт, защищаясь, не ударит первым?

И будет ли служба безопасности так же верна сыну как отцу? Да и отцу они сейчас не помогли...

Что я буду делать, если когда-нибудь увижу Гордея такого же окровавленного, с пустыми из-за ускользающей жизни глазами? Глазами, которые уже в вечность смотрят, а не на тебя.

Как я это переживу?!

Я просто не смогу... Не смогу!

Я не могу жить, зная, что, пока я рядом, Гордей в постоянной опасности.

У него только один шанс все уладить, даже если отец умрет. Вернее, особенно, если отец умрет. Притвориться, что он верит, что это несчастный случай и спустить все на тормозах.

Наладить худой мир с Сафиным, ведь Альберт слишком грозный и опасный соперник, а для этого необходимо выкинуть меня из своей жизни, чтобы не триггерить его.

Вот только Гордей меня ни за что не бросил бы. В том числе из чувства долга, потому что уже пообещал, что защитит.

Значит мне надо самой уйти и дать ему возможность жить спокойно.

Но, если бы я сделала это тихо, оставив жалкую записку или вообще не сказав ни слова, Гордей бы не смирился так быстро.

Бросился бы меня искать, и, даже если бы не нашел, все равно не выкинул бы меня из головы, а ждал, поставив собственную жизнь на паузу. Мне ли не знать, что в подобном безвременье можно провести годы. Просто ждать чего-то или кого-то, отказываясь полноценно жить здесь и сейчас.

Нет, я не хочу такого Шолохову. Я хочу, чтобы у него все было хорошо, пусть и без меня. Чтобы дышал полной грудью, радовался, брал свое, не оглядывался на прошлое, любил…

Раздумывая как поступить, я вспомнила тот наш разговор о том, что Гордей умеет рвать связи. Выкидывать людей из своей жизни, если уверен, что они не заслуживают в ней находиться.

Значит я просто должна стать той, кто не достоин, чтобы о ней вспоминали. Значит надо предать, хотя бы на словах, и Шолохов меня вырвет как сорняк. Разом. Не станет искать, запретит себе думать. Так у него быстрее пройдет...

Я знаю, точно знаю, что, чуть остыв и все взвесив, Гордей поймет, что все, что я ему наговорила сейчас — вранье. Это слишком очевидно.

Но он никогда не простит мне то, что я в принципе ему это наговорила.

Он для этого слишком гордый. Ему подходит его имя...

Дробно выдыхаю спрессовавшийся в легких воздух и подхватываю чемоданы. Медленно спускаюсь с ними по лестнице, словно я хрустальная и разлечусь на осколки от любого неверного движения. Ноги ватные и стремятся врасти в каждую ступень — двигаться тяжело.

Где-то внутри меня воет навзрыд и рвет на себе волосы моя любовь.

Сколько мы были вместе? Два месяца?

Два каких-то несчастных неполных месяца, а каждый шаг от спальни Гордея отрывает от меня кусок мяса. Я не знаю, как он так крепко в меня проник. Даже не под кожу...А будто в строение клеток.

Как я буду теперь жить — я пока и представить себе не могу, но это не так важно, я привыкла существовать лишь наполовину, зато будет жить он.

Он совсем справится, я уверена. Но без меня.

Спустив чемоданы ко входу, вытираю влажные ледяные ладони о джинсы и обратно иду наверх, но в другое крыло.

Стучу и сразу захожу, мне не до церемоний.

Ирина Александровна лежит в постели, горит лишь тусклый ночник, но мать Гордея не спит и сразу поворачивает ко мне голову. Ее осунувшееся от переживаний лицо искажает неприкрытая агрессия. Она резко приподнимается на подушках и цедит сквозь зубы.

— Ты — последняя, кого я сейчас хотела бы видеть. Уходи.

Но я наоборот, обняв себя руками, прохожу вглубь комнаты.

— Ирина Александровна, мне нужна ваша помощь, — сообщаю, глядя ей в глаза.

Шолохова неверяще смеется.

— Издеваешься, Вер?! Ты чуть мне мужа на тот свет не отправила. Да я тебе воды не подам! Так и знала, что притащишь беду в наш дом! Я так и знала! — тычет в меня пальцем, повышая на эмоциях голос, — Не смей даже заговаривать со мной и вон из моей комнаты!

— Я вас прекрасно понимаю, — устало тру лоб. Ее слова меня совершенно не задевают. Более того, я с ними согласна. Если бы не я, ничего бы не произошло. Поэтому я просто продолжаю излагать то, зачем пришла, — Но, если вы хотите, чтобы я исчезла из жизни вашего сына, вам придется мне помочь, Ирина Александровна. Помните, я говорила, что уеду, поменяв документы, если пойму, что другого выхода нет и что Гордею грозит опасность. Вот сегодня я это поняла. Помогите мне быстро скрыться и больше никогда не увидите меня.