55. Вера
Семь месяцев спустя
Сейчас ноябрь и, если бы я была в Москве, я бы наверно уже примеряла шубу, но в Палермо солнечно и очень тепло в этом году даже по меркам сицилийцев. Весь месяц температура не опускается ниже девятнадцати градусов, так что самое теплое, что я надеваю — это ветровка или легкая шаль.
— Элена, попробуй, только испекла, — Мария, хозяйка кафе, в котором я сижу, ставит передо мной тарелку с канноли.
— М-м-м, спасибо, — благодарно улыбаюсь ей, беря одну трубочку. Кусаю, Боже, это так вкусно, что я закатываю глаза.
Мария смеется, вытирая полные руки о передник, перепачканный в муке.
— Тебя кормить — одно удовольствие, — сообщает довольно, — Может быть что-то более...
— Что? — я не различаю последнее слово.
В итальянском я пока не очень сильна, хотя на слух уже почти все понимаю. Но Мария, забываясь, часто срывается на сицилийский, сбивая и вводя меня в ступор.
— Ох, извини, милая. Может пасту? Ну что это за еда — пирожные. Тебе надо нормально питаться, — причитает она.
— Спасибо, правда сейчас не хочу, — отказываюсь от ее излишней опеки.
Мария, проворчав себе что-то под нос, уходит на кухню. А я снова утыкаюсь носом в ноутбук, раскрытый передо мной. Надо ответить на пару сообщений от туристов, которые собираются приехать на следующей неделе, и просмотреть налоговую декларацию Лоренцо, мужа Марии.
Я вроде как работаю на их семью, если это можно так назвать.
Мария и Лоренцо Бьянко — очень приятная пожилая пара, владеющая небольшой гостиницей в историческом центре Палермо, в кафе на первом этаже которой я сейчас сижу. Мария — повар от Бога, к которой на обеды и ужины часто заглядывают не только постояльцы отеля, но и местные с нашей улицы. У Лоренцо же своя рыбацкая лодка, на которой он каждое утро выходит в море. Что-то из улова отдает на рынок, что-то идет на кухню к Марии. После обеда Лоренцо организует рыбалку уже для постояльцев, если есть такой запрос. Дети Марии и Лоренцо давно выросли и разъехались по другим городами и даже странам, так что чета Бьянко доживают свой век вдвоем. Им хорошо вместе, но наверно немного скучно, иначе я не могу объяснить почему они так радушно впустили в свою семью меня.
Честно говоря, вообще не представляю, как пережила бы эти последние полгода без их поддержки и заботы.
Так вышло, что мне вручили вместо прежних документов румынский паспорт с видом на жительство в Италии. Когда я только приехала в свою новую страну, я бесцельно каталась по разным городам, нигде не задерживаясь дольше недели. Я плохо помню то время — я словно была оглушена. Все чувства атрофировались, еда казалась пресной, солнце тусклым, перспективы — безрадостными.
Да, пусть у меня было достаточно денег, чтобы ближайшие лет пять не волноваться об этом, но что делать эти пять лет? Боже, я не знала куда деть себя в течение дня, зачем мне целая жизнь?!
А потом я случайно поселилась в гостинице Марии. И случайно именно здесь узнала, что я в этом мире уже никогда не буду одна. Ошарашенная, спустилась в кафе на первый этаж, где сижу сейчас, и расплакалась. Мария прибежала с кухни меня утешать. На эмоциях я рассказала ей все про себя, что могла рассказать, учитывая обстоятельства. Она обняла меня и дала выплакаться на своей мягкой большой груди, пахнущей выпечкой и базиликом.
Так я осталась жить в ее гостинице. Позже мне выделили апартаменты в мансарде, где была своя небольшая кухня. Потом избавили от арендной платы, так как я стала заниматься привлечением туристов в интернете для Марии и Лоренцо. Сами они, уже сильно в возрасте, практически не вели никаких социальных сетей и не пользовались агрегаторами — я делала это за них.
Мое экономическое образование тоже пригодилось. От нечего делать я начала помогать Лоренцо со счетами и разными документами. Заодно так язык учился гораздо легче, да и знание законов страны, в которой ты теперь живешь, тоже никогда не помешает.
В общем, мне не на что было жаловаться, все могло устроиться гораздо хуже.
Если бы не эта неизменная тянущая пустота, которая отступала с рассветом и мучила меня ночами и по вечерам. Но и ее я усилием воли заменяла трепетным ожиданием…
Совсем скоро в моей жизни настоящее чудо произойдет, и я готовилась к нему, в плане чувств словно окуклившись. Никакие отрицательные эмоции, никакую черную тоску не пускала я в этот кокон.
Я должна быть сильной и спокойной. Мне есть ради чего жить.
Новости из прошлой жизни до меня практически не долетали. Я сама не подпускала их к себе. Лишь иногда, в порыве слабости листала соцсети, а потом долго ругала за это себя, так как после всегда накатывала жгучая волна сожаления и грусти.
Особенно, если я видела новые фото Гордея. Он редко ими баловал — соцсети Шолохов практически не вел, но мне было достаточно и одной в месяц, чтобы потом отходить неделю.
На фото Гордей почти всегда был с друзьями или семьей, выкладывал новые только как очередное поздравление кого-то с днем рождения или со свадьбой. У них столько свадеб было за лето! Кажется, все его друзья успели пожениться! А Шолохов на этих чужих свадебных фото всегда был один — в белоснежной, расстегнутой на верхние пуговицы рубашке, брюках, идеально выбрит, светлые волосы чуть в беспорядке, синий взгляд с прищуром, вальяжная полуулыбка. Закрытая. Он будто сильно стал взрослее и научился держать дистанцию, которую можно было даже через снимок ощутить. Совсем другой... Мой... Когда-то…
На одном из фото я увидела Леонида Ивановича, отца Гордея, сильно похудевшего, но достаточно бодрого на вид. Шолохов-старший сидел в кругу семьи за заставленным столом и поднимал в камеру бокал с соком, за его правый локоть вцепилась улыбающаяся Ирина Александровна. Гордей стоял за спиной отца, обняв папу за плечи и прямо и твердо смотря в объектив. И казалось, что он теперь его защищает, а не наоборот. Я почему-то расплакалась, глядя на это фото. Впрочем, мне сейчас для слез иногда вообще не надо никаких особых причин. Сентиментальность выкручена гормонами на максимум.
Еще через соцсети я узнала, что два месяца назад не стало Сафина. Рената, его дочь, делала пост на эту тему. Я не знаю, что именно произошло, и... Это странно, но мне даже не интересно. Главное, что он мёртв, а Гордей жив.
Лишь легкое удовлетворение я почувствовала, что все-таки смерть его догнала и больше он никому не навредит. Я же... Я свои мосты уже сожгла. Обратно после того, как именно я ушла, мне не вернуться.
Моя жизнь здесь и она совсем неплоха. Меня все устраивает. Переключаясь обратно во внешний мир, я открываю сообщение от одного из приезжающих на следующей неделе гостей и, прочитав пожелание, отвечаю…
Хлопает входная дверь, звенит колокольчик. Чьи-то веселые молодые голоса... Я на автомате отрываю взгляд от ноутбука, чтобы посмотреть кто вошел.
И обмираю.
К барной стойке, за которой скучает Лючия, племянница Марии, которая здесь и за бармена, и за официантку, подходят трое. Два парня и девушка.
— Здравствуйте, можно четыре капучино с собой, вы делаете? И пиццу на вынос? — лучезарно улыбаясь, девушка объясняется с Лючией на стандартной туристической смеси из английского и итальянского, будто если скажешь “Ciao” вместо “Hello”, получишь скидку.
— Да, конечно, присаживайтесь, десять минут, — Лючия кивает на ближайший столик в паре метров от меня.
Секунда до того, как все трое обернутся и меня увидят. Меня парализует окончательно. Мне некуда бежать, никак не скрыться. Меня до сих пор не разглядели только потому, что я сижу в самом дальнем углу и прямо передо мной огромная кадка с фикусом. Но... Боже, помоги, я не знаю как это переживу!
В ушах так закладывает от волнения, что я слышу голоса будто сквозь беруши, намертво впившись широко распахнутым взглядом в посетителей.
— Какую именно пиццу? — спрашивает Лючия на английском, пододвигая к троице пластиковое меню, валяющееся на барной стойке.
— М-м-м, Макс, ты за какую? — спрашивает Душка у своего парня уже на русском.
— Давай одну с пепперони и вторую с курицей, ты как, Гор?
— Да плевать, — отмахивается Шолохов и поворачивается в мою сторону первым.
Делает шаг к свободному столу и заметно спотыкается, наткнувшись наконец глазами на меня.