56. Вера

Когда наши взгляды встречаются, я словно распадаюсь на молекулы. Тело напряжённо вибрирует в попытке удержать форму, мышцы лица немеют.

Я знаю, что мой живот видно!

Я на девятом месяце, он огромный и это уже невозможно скрыть. К тому же на мне простая черная майка, обтягивающая его и налитую грудь, и расстегнутая льняная рубашка.

Но Гордей не смотрит ниже. Только в глаза. Тяжело, шокировано, без единой положительной эмоции. И я запахиваю рубашку в жалкой попытке прикрыться, что очень глупо, ведь она на мне как раздутый парус.

Время замирает. Кажется, мы не моргаем. В голове включается метроном, отсчитывающий миллисекунды. Мне страшно, что Шолохов подойдет и о чем-то спросит. Но еще страшнее, что он отвернется сейчас и уйдет. Просто уйдет.

Мне кажется, я не переживу, если он так демонстративно покажет, что я для него больше не существую. Я эгоистично хочу быть хоть чем-то для него... Хотя бы воспоминанием, которое он бережет. Ведь я о нем сохранила в себе гораздо, несоизмеримо больше. Его частичка буквально растет во мне.

— О-о-оу! — где-то в параллельной вселенной изумлённо тянет Душка, тоже заметив меня.

— Погоди, это же...! — начинает было ее парень, но она перебивает его, хватая за локоть.

— Гордюш, мы наверно в машине подождём, да? — нервно и от этого очень громко тараторит, — Заберешь же заказ, когда готово будет? Или нет, не надо, мы сами... Макс, ну что встал?! Пошли!!! — от того, как суетливо она почти силком уводит своего парня и ретируется сама, мои щеки нагревает душный румянец.

Гордей же реагирует на друзей только, когда за ними захлопывается входная дверь. Он резко поворачивает голову на звяканье колокольчика, а потом вновь медленно возвращает взгляд мне.

Помедлив, идёт в мою сторону. С совершенно каменным лицом. Меньше всего это похоже на радость от встречи, и мне хочется провалиться сквозь пол, когда он садится на стул напротив. Теперь нас разделяет лишь небольшой квадратный стол. Я улавливаю запах туалетной воды Шолохова, его тепло, могу разглядеть лицо. Вернее могла бы, если бы меня так не колотило.

Гордей молчит. Я тоже не знаю, что сказать, и думаю лишь о том, как не расплакаться от бури сильнейших эмоций. Нос уже характерно щиплет, но я держусь. Не хочется выглядеть дурой.

— Элена, я отойду на пару минут, посмотришь? — окликает меня Лючия откуда-то издалека.

— А-а… Да... Конечно, — рассеянно сиплю ей в ответ, так и смотря в глаза Гордею.

Я бы и рада была отвести взгляд, но просто не могу! Я может больше никогда его не увижу. Я жадно пытаюсь ничего не упустить.

Лючия уходит наверх, судя по удаляющимся шагам.

Гордей чуть откидывается на спинку стула и кладет одну руку на стол. Выбивает дробь пальцами. Его впившийся в меня синий взгляд с расширенными бездонными зрачками становится еще более закрытым и... циничным.

Меня невольно пробирает озноб. Раньше я никогда не видела у Шолохова такого взгляда. По крайней мере по отношению к себе...

— Теперь Елена... — констатирует Гордей, — Взяла имя матери?

Молча повожу плечами. Да...

— А фамилия какая? — чуть склоняет голову набок, продолжая сверлить меня глазами насквозь.

Я закусываю нижнюю губу и не отвечаю. Потому что моя новая фамилия будет как жалкое признание сейчас.

Я не хочу его произносить, когда Гордей так смотрит на меня. Когда говорит таким тоном и когда все его тело как натянутая, звенящая струна, будто Шолохов готов в любой момент вскочить и уйти. Такое ощущение, что он каждую секунду внутренне спрашивает себя, что он до сих пор тут делает.

Гордей пару секунд ждет, что я отвечу, а потом вдруг резко протягивает руку и хватает буклет с визиткой, лежащие среди моих бумаг.

У мучительно прикрываю глаза... Черт... Лицо болезненно вспыхивает.

Шолохов читает. Хмурится на миг, а затем дергает уголком губ в кривой холодной улыбке.

— Гордеева? Елена Гордеева. Мило...

Вздохнув, с вызовом встречаю его недобрый взгляд. Ну да, вот так...

Берем еще паузу, просто смотря друг на друга. Все происходящее начинает напоминать ринг, но я не хочу выиграть. Я хочу... Боже, я просто хочу, чтобы он по-другому посмотрел на меня. Хоть на миг. Сейчас же... Хуже, чем на чужую.

— Значит Палермо? — снова интересуется Гордей с плохо скрытой иронией, — Романтично.

— Скучно, — отзываюсь в тон.

— Не верю, что итальянцы дают тебе скучать, — холодно улыбается.

— У меня от них оберег, — кладу руку на живот, огрызнувшись.

Первый шок постепенно проходит, и внутри начинает подгорать.

Гордей режет взглядом по моему беременному животу и снова смотрит в глаза.

— М-м-м...Вопрос в том, кто тебе его подарил. Какой у тебя месяц? — спрашивает.

Вот так. В упор. Без лишних сантиментов.

А он изменился. У меня даже мысленно язык не поворачивается его "мальчиком" назвать как раньше...Я сглатываю, прежде чем ответить. Я не понимаю какой будет реакция и будет ли она вообще...

— Девятый, — наконец глухо роняю.

Гордей замолкает. Его челюсть каменеет, взгляд становится расфокусированным. Я буквально слышу, как он несколько раз, перепроверяя, считает в уме.

Да, без вариантов, мой милый... Мы были вместе почти два месяца и практически каждый день. Мы оба знаем, что я не изменяла...

И я жду его реакции, затаив дыхание. Весь мир вдруг сжимается до нашего столика, давя.

Взгляд Шолохова наконец становится острым, снова намертво впиваясь в меня. Острым и задумчивым.

— Ты могла сделать аборт. Почему не сделала? — хрипло и тихо спрашивает. Уже без издевки.

Сглатываю. В горле стремительно разбухает ком. Это уже совсем опасная территория.

— Ты знаешь почему, — шепчу.

— Не знаю.

Мне приходится рвано выдохнуть, прежде чем ответить, на автомате обнимаю живот. Руки дрожат...

— Хотела... — и голос дрожит тоже, — Хотела... оставить частичку… с собой, в себе, — почти беззвучно договариваю.

Я опускаю слово "тебя", но оно повисает между нами и будто расширяется и расширяется, заполняя все пространство.

Гордей смотрит на меня странно, словно не в состоянии выбрать эмоцию. Лишь на миг его лицо дергается и взгляд становится раненым. Но это быстро проходит. Он хмурится, сжав переносицу и зажмурившись на пару секунд.

— Ты должна была сказать, — перекатив желваки, предъявляет.

— После всего что уже наговорила? — грустно улыбаюсь и отрицательно качаю головой.

— Плевать, это просто слова, а это... — он впервые внимательно и завороженно смотрит на мой живот.

— Просто слова? Тогда почему ты сейчас так на меня смотришь?! — возражаю, не сумев скрыть в голосе горечь.

Гордей не отвечает на этот выпад, лишь снова поднимает взгляд к моему лицу.

— Ты знала, когда... Уходила? — спотыкается на последнем слове. Щека болезненно дергается, словно он случайно задел едва затянувшийся порез.

— Конечно нет, узнала уже здесь, — отвечаю тише.

Гордей медленно кивает. Взгляд его снова соскальзывает на мой живот. Становится рассеянным.

— Кто? — спрашивает сипло.

— Девочка, — слабо улыбаюсь.

Гордей эхом улыбается тоже, так и смотря на мой живот.

— Как думаешь назвать?

— Не знаю... Варя.

— Это русское имя, а ты здесь...

— Можно ведь Барбара, — пожимаю плечами, сама прекрасно слыша, как мой голос непроизвольно становится мягким и мечтательным.

Не могу по-другому о крохе своей. Ласково провожу по животу ладонью. Это тоже почти неосознанно. Гордей молчит, наблюдая. Я чувствую его взгляд микроожогами на своей коже.

— Ты ничего не обязан... — говорю Шолохову полушепотом.

Он резко вскидывает взгляд к моему лицу. Абсолютно нечитаемый. Закрытый. И одновременно цепкий как клещи.

— Я знаю… Где ты живешь? — вдруг спрашивает.

— М-м-м, здесь, в мансарде, — немного растерявшись, отвечаю.

— Покажешь? — предлагает Гордей.

— Я-я-я... — теряюсь, — Но Лючия... — только сейчас вспоминаю, что должна была присматривать за кафе. Перевожу взгляд на барную стойку и обнаруживаю, что Лючия уже давно на месте и во все глазами за нами подглядывает. Когда она умудрилась вернуться? Я не видела вокруг вообще ничего...

— Ну что? — Гордей же уже встает со стула, и меня окутывает паникой.

Если я сейчас откажу, он просто уйдет? Нет!

— Да… Пойдем, — тоже неуклюже поднимаюсь, — А как же твои друзья? — все-таки спрашиваю.

— Они разберутся, — отвечает Шолохов, пропуская меня вперед.

Ступаю первой по лестнице, Гордей следом, шаг в шаг. Я чувствую его горячее дыхание в своих волосах. Тепло его тела спиной и бедрами, запах...

Стараюсь скрыть одышку, пока поднимаюсь. Боже, я такой бегемот сейчас и переваливаюсь как утка. Мне неловко до того, что хочется спрятать в ладонях лицо. Он же все видит, да?!

Кошмар....

Я сейчас совсем не чувствую себя не то, что сексуальной, а даже просто привлекательной. Это угнетает и внушает неуверенность, ведь в его глазах мне хочется быть самой желанной, самой...

— Проходи, — я распахиваю дверь в свою квартирку.

Она крохотная, но очень уютная, со своим характером.

— Разуваться? — спрашивает Гордей, застывая в тесном коридоре.

— Да, — киваю, проходя внутрь первой.

Шолохов скидывает кроссовки, идет за мной.

— Здесь у меня гостиная, здесь небольшая кухонная зона, — веду рукой, которая заметно дрожит от волнения, как и мои интонации, —... здесь ванная с туалетом...кладовка...спальня...

Не прохожу в последнюю комнату — застываю на пороге. Поворачиваюсь к Гордею. Он, оказывается, вообще не смотрит по сторонам. Только на меня. Делает шаг, оказываясь в зоне личного комфорта. Нависает...

— Неплохо... — бормочет вполголоса.

Тлеющий взгляд соскальзывает на мои губы, которые тут же немеют от покалываний.

Пытаюсь вдохнуть, а воздух вдруг жаркий и густой. Вязкий. Нервные окончания посылают электрические разряда, которые сгустками собираются внизу живота. Между нами тишина и учащающееся дыхание. Я будто выпадаю из реальности. Я не верю... Еще час назад я думала, что никогда не увижу его.

Гордей, наклоняясь, медленно съедает последние сантиметры между нами, будто его тянут за ниточку. Я замираю, вибрируя, и не могу вздохнуть. Его губы почти касаются моих. Почти... Я чувствую их жар и вкус, рот затапливает слюной. Сердце рвется.

— Тебе можно? — севшим голосом спрашивает Шолохов, едва ощутимо трогая своими губами мои, когда говорит.

В животе все скручивает узлом, пульс частит в висках.

— Я... Я точно не знаю, я не спрашивала, повода не было, — сбивчиво лепечу, сгорая от желания и смущения одновременно, — Но у меня все хорошо, так что... наверно... да...

— Хорошо, — роняет Гордей и впивается поцелуем в мои губы.