Глава 27

Никому не доверив выгрузку своих сокровищ, Варя сама тащила и тубус с картой, и папку с дарственной, куда, кстати, отлично поместилось плоское ручное зеркальце, её добыча из антикварного магазина. Только в мобиле она обнаружила, что забыла у Джульетты шляпку, но махнула рукой: подумаешь… Всё равно она скоро вернётся в этот дом. Теперь уже её дом. Да и кому нужны эти условности с приличиями и головными уборами в девять часов вечера, когда темнеет, на улицах бродят толпы народу с весёлыми песнями… Кстати, а что это они бродят? Ах, да, сегодня же выпускной вечер в Университете, и, наверняка, то же самое творится во всех Альма-матерах и прочих учебных заведениях! Прекрасный повод веселиться всю ночь. Как и на Земле. Как много между их мирами общего, в сущности! Декорации только другие, да магия здесь применяется в совершенно неожиданных местах, а люди… люди, похоже, везде одинаковы.

К тому же, настоящие чудеса иногда случались с ней и дома, не только здесь. Просто нужно уметь их видеть.

С блаженной улыбкой она любовалась из окна мобиля ночным городом, который, расцвеченный цепочками, гирляндами и одиночными шарами фонарей, с наступлением ночи становился всё красивее и фантастичней. И не замечала, с каким любопытством и одобрением поглядывает на неё шофёр, как он даже развернул зеркало заднего вида, чтобы наблюдать за ней, и, похоже, делал это с удовольствием. Она с головой ушла в чудесные воспоминания – о свидании предыдущем, происходившем почти здесь, возможно, даже над этой самой улицей, которую они сейчас пересекали, но высоко-высоко, в небесах, и столь волнительном, что после него она не нашла на жакете ни единой пуговки – все разлетелись… И вспоминая свидание нынешнее, краткое, но не менее чувственное, полное таинственности и надежд на будущее.

Целомудренности их встречи подивился бы, наверное, и Папа Римский.

Да. По сравнению с предыдущей ночью это было… тоже восхитительно, но совсем по-другому!

Ах, как чудесно он пел! Хоть иногда смешливой Вареньке, в которую она опять и, похоже, надолго преобразилось, так и казалось, что вот-вот из-за талии блудодея вынырнет малорослый певун и поддержит нанимателя на особо высоких нотах – как замещал маркиза Рикардо-Караченцева из незабвенного дуэта «Собаки на сене». Но нет, голос у баловника-герцога, вздумавшего прикинуться бедным гондольеро, оказался свой, почти что оперный, и настолько чарующий, что так и хватал за сердце. Могло показаться, что Варваре, как пристрастной, в Кристофере Робине и без того всё безусловно нравилось, по принципу: «Не по хорошему мил, а по милу хорош!» Но Мальвина-Джули – и та сомлела, как девочка; а ей, к тому же, досталась первая серенада, ведь идальго не мог не уважить её голубые седины!

На звуки «Вечерней песни» мало-помалу распахивались высокие окна соседних домов, останавливались разгуливающие по мосту парочки, и вскоре неизвестному заезжему певцу внимал весь квартал. А когда он закончил и, отложив на скамью гитару, выскочил из лодки и возложил на колени пожилой ценьоре букет лилий, таких же голубых, как её волосы – аплодисменты, взорвавшись, заглушили крики испуганных шумом чаек, и в гондолу полетели крошечные букетики, отколотые с дамских шляпок, монетки, флакончики духов… Смеясь, идальго раскланивался, приложив руку к сердцу и раздавая воздушные поцелуи. Но вот напарник почтительно протянул ему гитару, «чудо с бородкой» пристроил ногу на ребро парапета, инструмент – на колено… И струны звякнули вновь, заставив ценителей музыки затаить дыхание.

Я твое повторяю имя

по ночам во тьме молчаливой,

когда собираются звезды

к лунному водопою

и смутные листья дремлют,

свесившись над тропою.

И кажусь я себе в эту пору

пустотою из звуков и боли,

обезумевшими часами,

что о прошлом поют поневоле.

Я твое повторяю имя

этой ночью во тьме молчаливой,

и звучит оно так отдаленно,

как еще никогда не звучало.

Это имя дальше, чем звезды,

и печальней, чем дождь усталый.

Полюблю ли тебя я снова,

как любить я умел когда-то?

Разве сердце мое виновато?

И какою любовь моя станет,

когда белый туман растает?

Будет тихой и светлой?

Не знаю.

Если б мог по луне гадать я,

как ромашку, ее обрывая!⁷

Сквозь туман, отчего-то вдруг застивший глаза, Варя сумела-таки разглядеть, как «Её мужчина», шагнув, преклонил колено – и почтительно потянулся к руке.

И почувствовала на ладони тепло поцелуя, не сразу поняв, что ногу чуть выше щиколотки обняло что-то прохладное, тяжёлое, и едва слышно щёлкнуло…

– Подарок для моей Барб… Потом посмотришь, – одними губами сообщил певец.

– Камуфляж? – заговорщически уточнила Варвара, вспомнив термин, применяемый водителем.

– Умница…

Под восторженные крики толпы она протянула ему и вторую руку, чувствуя себя королевой, прекрасной Еленой, богиней, в конце концов! И всем вокруг было ясно, что ни кошелёк, ни безделушки не потянут на высшую награду для певца.

– По-це-луй! По-це-луй! – скандировали из окон и ободряющие свистели. А кто-то крикнул:

– Да будьте же вы людьми, в конце концов! Не стойте, как дураки!

Глаза блудодея хитро сверкнули.

– Уважим традиции, ценьора?

Изящным плавным движением, полным грации и эротизма, он поднялся с колен.

И на глазах у половины столицы, у восторженных влюблённых, которые, не сдержавшись тоже бросились друг другу в объятья, у весёлых студентов-выпускников, у их преподавателей и родителей, и полицейских, решивших взглянуть на всякий случай, а что это там за подозрительное скопление народа? у репортёров двух столичных газет, поведших на чутьё и ринувшихся вслед за полицейскими – странная парочка жарко поцеловалась.

Разомкнув, наконец, объятия, идальго отступил и, взмахнув шляпой, низко поклонился прекрасной ценьоре. Потом – пожилой ценьоре. Потом – почтеннейшей публике.

И, сопровождаемый приветственными воплями, прыгнул в лодку, чтоб величаво скрыться под мостом.

…Вспоминая об этом, Варя улыбалась, а глаза её лучились такой нежностью, что водитель, не выдержав, отвёл взгляд от зеркала и позавидовал счастливчику, похитившему сердце его пассажирки. Разумеется, в общих чертах он знал, что с ней произошло, и даже одобрительно похмыкал, слушая пение и догадываясь, кто это может быть… Но лишь догадываясь.

Поскольку наблюдательный амулет, незримо запущенный за его подопечной, послушно отсняв и передав импровизированный концерт, отчего-то упорно отказывался показать идальго после того, как он вышел из тени и снял шляпу. На месте его лица магической техникой зафиксировалось сияющее пятно, не более.

Водитель очень удивился бы, узнав, что точно так же на сбой в работе маготехники сетовали в этот день и другие его коллеги, из тех, что подстраховывали королевскую гостью по старинке, сопровождая издалека; да и репортёры, не упускавшие случая заполучить сенсацию. И никто не связал неудачу с голубоглазой и голубоволосой пожилой ценьорой, незаметно и как-то по-хитрому щёлкнувшей пальцами, едва гондола причалила к низкому парапету.

…Не тратя время на марафон по парадным галереям дворца, Варвара Пална весело и вприпрыжку спешила по парковой дорожке. На местности она ориентировалась прекрасно, топографию запомнила с первой же экскурсии, и теперь, не хуже навигатора, сама себе командовала: «Поворот! Прямо! Через пятьдесят метров поверните направо, и упрётесь в боковой выход гостевого крыла, а там и ваши хоромы, дорогая ценьора…»

И надо ж такому случиться, что в это же время из боковой аллеи церемонно выплыла целая процессия разнаряженных дам во главе с Элианор Илларийской.

В пышных вечерних платьях. Хвала местным богам, хоть не в кринолинах… но, судя по неестественно муравьиным талиям – в корсетах. Это в жару-то, едва овеваемую ночной прохладой! В чулках и атласных туфельках на каблучках, в высоких перчатках, в шляпах, кажущихся громоздкими из-за обилия цветов, с тонким макияжем на лицах, утомлённых то ли жарой, то ли официозом а может, и обильным сплетнеизвержением… В общем, жуткое зрелище.

И тут – она, Варвара. Безродная, так сказать, простушка-землянка. Полногрудая пышная нимфа в легчайшем «дышащем» цветастом сарафане, возмутительно оголяющем ноги почти до середины икр… голых икр, о Небеса! И сверкающая на весь парк голыми ступнями, потому что босоножки эта порочная дама тащит в руках, вместе с какой-то папкой и громоздким продолговатым предметом, хотя у настоящей ценьоры и благородной дамы для этого есть слуги. А на голове у неё…

О, времена! О, нравы!

Не осознавая глубины своего падения, Варя миновала группу окаменевших дам и, не сдержавшись, помахала ручкой.

– Прекрасная ночь, дорогие ценьоры и ценьориты! И прекрасное время для прогулок и серенад. Мне только что посвятили одну, и это просто чудо какое-то!

Она засмеялась от удовольствия и завернула, как и собиралась, направо, к гостевому крылу, оставив позади скульптурную группу, олицетворяющую Добродетель, Оскорблённую в Лучших Чувствах.

– Бесстыдница… – охнул кто-то за спиной королевы. Судя по всему – ценьора Присцилла.

– Босиком… нет, вы видели? – подхватил другой голос. – Все видели её лодыжки?

– Да она специально их оголила, чтобы выставить напоказ свою побрякушку! Плебейка, ничего не смыслящая в драгоценностях, напялила подделку от…

– … от Фатурже, – язвительно перебил кто-то. – У моего мужа не хватило на эту якобы подделку денег, пришлось отлучить его от спальни на месяц!

– И платье, платье! Есть ли под ним ещё хоть что-то?

– Дамы, нам пора пересматривать правила вечернего этикета, вы не находите? Сколько можно париться в этакой духоте!

– Фу, Мариэлла, что за бесстыдство!

– Безнравственность!

– И без… она без… шля-апы… О, дамы… Святотатство!

– А что у неё сотворено на голове, вы видели? Просто уродство какое-то!

– Из-за этого уродства её и не узнать! Солидная дама – а выглядит как какая-то девчонка…

– Замолчите!

Суровый голос Её Величества, хранившей напряжённое молчание всё это время, прервал болтушек.

Взгляд Элианор был тяжёл и смурен.

– Возмутительно, – сказала она тихо. – Попирание устоев. Нарушение субординации… Я этого так не оставлю.

И твёрдой поступью направилась к себе, прервав прогулку. А ведь они должны были сделать ещё полторы тысячи шагов из предписанного личным королевским врачом-диетологом моциона! Фрейлинам ничего не оставалось делать, как, подобрав платья, семенить за королевой, что-то злобно бормочущей и, кажется, поминающей на ходу Барлога… У дверей личных покоев Элианор развернулась.

– Хендрика ко мне. Со всеми его каталогами, журналами и новинками в парикмахерском деле. Немедленно.

– Ваше Величество, но…

– Немедленно, я сказала!

Пышущим гневом взором обвела фрейлин.

– И что б ни одна… слышите, ни одна не смела даже подумать о стрижке, не согласовав со мной! Знаю я вас, лицемерок: болтаете одно, а за моей спиной начнёте копировать эту проходимку! Не сметь! И завтрашних вечерних туалетов не менять!

И, пройдя к себе, весомо добавила, самолично вынимая шпильки из укладки и встряхивая пышными волосами:

– Я первая появлюсь в свете с короткой стрижкой. Слышите? Я!