Глава 10.

Через несколько секунд мы всё-таки разъединяемся. И только в этот момент я понимаю, что нам даже дополнительно смазки не понадобилось, при том, что боли в заднем проходе я почти не ощущаю. Только неутихающую пульсацию в мышцах.

Я быстро натягиваю трусики, опускаю юбку и разворачиваюсь к Родиону лицом. Смотрю, прикусив больную губу, как парень снимает с полутвёрдого члена наполненный спермой презерватив, а после прячет свой орган и застёгивает ширинку. Резинку бросает под ноги, а сам приближается ко мне, упирается рукой в стеллаж за мной.

— Агата…

— Нет, не говори ничего, — мотаю головой, зажмурившись.

Родион обхватывает второй рукой мои щёки, заставляя замереть и посмотреть на него.

— А теперь, когда мне не хочется тебя съесть, если только покусать, давай проясним…

Его тихий бас кажется слишком громким в тишине библиотеки, вибрирующим, но даже страх, что нас могут застать, не может оторвать меня от его красивого лица. Он смотрит на меня со смесью злости и нежности, и я не знаю, что больше всего в этом контексте выбивает почву из-под моих ног.

— Я не презираю толстух, как отдельный вид, я презираю людей. Человек мне может не нравиться по самым разным причинам. Как и нравиться. И в клубе в первую очередь я обратил внимание на то, как ты танцуешь. Мне это понравилось, Булочка. А потом понравились твои губы и то, как ты пахнешь. Цветами…

Родион проводит пальцем по моей шее, и на коже вспыхивают мурашки. Мы оба сглатываем. Только если Родион смотрит опьяневшим взглядом куда-то в район моих губ, то мои глаза почему-то испуганно моргают.

— А потом понравилось целовать твою шею, она у тебя очень нежная наощупь, вся твоя кожа. Понравился твой голос, и как ты им стонешь. Понравилось тебя трахать. А потом понравилось трахать тебя ещё раз…

На этом я очень звучно сглатываю, снова вспоминая ту ночь и недавний секс. Его ладонь на стеллаже медленно сжимается в кулак, глаза в глаза.

— А потом ты появилась тут. И мне понравилось, как ты говоришь, как держишься. Мне захотелось тебя ещё сильнее. И плевать я хотел, что в тебе не нравится другим, — Родион приближается к моему лицом и носом начинает водить по скуле, выдыхая: — Так что случилось сегодня, Булочка? Куда делась вся твоя уверенность?

Не знаю. В этот момент я вообще уже ничего не знаю и не понимаю. Только мурашки щекочут всё тело, и дыхание обрывается. А правда, почему сегодня мне стало не плевать, что думает обо мне Он и его друзья? С кем он обнимается…

Упираюсь в грудь парня ладонями и несильно отталкиваю его, задыхаясь.

— Родион, чего ты хочешь? Чего ты ещё хочешь от меня?

— Тебя хочу. Ещё, — серьёзно и прямо отвечает, посмотрев мне в глаза. — А чего хочешь ты, Агата?

Опускаю взгляд и мотаю головой. Эмоции хотят сказать одно, а разум другое. Что-то в груди рвётся наружу, но вынуждено сидеть внутри, зудеть, болеть. И я впервые так сильно растеряна в чувствах, хотя головой понимаю, что и думать тут нечего.

— Ничего… — отвечаю в итоге, и в этот момент звенит звонок.

Родион отталкивается он стеллажа, и наши взгляды встречаются. Глаза парня снова словно закрыты, зрачок в синих глазах максимально сужен. Он ухмыляется.

— И если тебе интересно, с блондинкой Сташевской мы пару раз трахались. И, наверное, теперь она думает, что это что-то значит для меня.

От его слов во мне мгновенно всё зарастает ядовитым плющом.

— А сказать девочке правду смелости не хватает? О том, что ты просто трахаешься и ни на что серьёзное не способен?

Родион усмехается, качая головой, отступает на шаг, засунув руки в карманы брюк.

— И как ты ревнуешь – мне тоже нравится, Булочка.

Он быстро уходит, а я ещё стою с минуту, смотря сквозь воздух. Всё больше заполняясь яростью. И на него, и на себя. Какая же он всё-таки скотина. А я дура полная.

Вечером это же дня меня к себе вызывает директриса. И мои поджилки трясутся как никогда, потому что в течении дня я замечаю камеры, расставленные по всей школе. В том числе в моём кабинете, в приёмной и в библиотеке.

Но чуть ли не лишаюсь чувству от облегчения, когда Елизавета Аркадьевна просто требует очередной подробный отчёт.

****

Следующий день выдаётся… странным.

Сначала меня удивляет тишина на уроках. На всех уроках. Ученики пусть и не слушают меня внимательно, как и раньше, но зато в мой адрес не прилетает ни одной шпильки. Дети ведут себя почти прилично, только косятся как-то странно, что повергает в шок и даже напрягает.

Следующее, что привлекает моё внимание, так это отсутствие белобрысого гада в лицее. Я проверила, и он действительно не появлялся ни с утра, ни после я не наблюдаю его. Что против воли заставляет волноваться. Я постоянно одёргиваю себя от мыслей о нём, но неизбежно возвращаюсь к ним.

Уже вечером от Константина я узнаю, что кто-то пустил слух среди учеников, что я любимая и единственная дочь одного криминального авторитета. Ладно. Не кто-то. Этот слух распространил по лицею Родион, через чаты. Будто он лично знает этого человека и посоветовал всем засунуть свои языки в задницу, иначе их даже бабки и связи родаков не спасут от погребения живьём где-нибудь в лесу или на цементном заводе. Вот бы мой папа – лейтенант в отставке удивился.

И, странно, но Родиону поверили. Вообще, как я узнала от Константина же, к Азарову большинство здесь прислушивались, или просто побаивались не прислушиваться. Но это уже другая тема.

А когда я в нервном перенапряжении приезжаю домой, то почти на пике того, чтобы позвонить или написать гаду. Только спросить, всё ли с ним в порядке.

Но сразу после душа, где я пыталась остыть, мой телефон начинает жужжать сам. И звонит мне никто иной как сам Азаров.

— Выходи, Булочка. Давай покатаемся? Я уже у твоего подъезда, — говорит хриплый, но вполне здоровый голос, и я незаметно выдыхаю, а сердце начинает разгоняться до тахикардии.

Говорю же, дура.

— Т-ты… у моего подъезда? Родион, ты в своём уме вообще?!

— Не выйдешь – и мне придётся подняться. Я тебя жду.

Он скидывает звонок, а я ещё какое-то время стою и пытаюсь успокоить сердце и дыхание.

Не знаю, что в моей голове, какого хрена происходит, но я начинаю быстро собираться. Сушу волосы, крашусь, одеваюсь просто: в свободные джинсы, белую толстовку с капюшоном и ветровку с кроссовками. Не знаю, зачем делаю это. Не знаю, не знаю, не знаю… Разум кричит: «Остановись!» А ноги и руки наперекор собирают меня и правда навстречу с моим учеником. В животе такой ураганище заворачивается, что начинает подташнивать. И я понимаю, что от малейшей мысли о прикосновении к нему или его в моём паху неумолимо рассыпаются огненные искры.

Я не знала, что у парня есть права, как и машина. И когда выхожу из подъезда самой обычной старой пятиэтажки, у меня не получается не пялиться во все глаза на Азарова возле какой-то навороченной очень дорогой машины. Сейчас он не в форме лицея, прямо как в тот день в клубе. На нём джинсы, кожаная куртка и бейсболка. Он такой высокий и спортивный, что совсем… совсем не выглядит школьником, и мои внутренности скручиваются в тугой узел от такого вида.

Парень тоже явно удивлён видеть меня в такой одежде. Улыбается как Чеширский кот.

— Привет, — произносит он с такой же хитрой улыбкой, а потом открывает мне переднюю пассажирскую дверь, приглашая сесть.

Сажусь, думая, что с собой и тем, что я делаю, буду разбираться по ходу.

Парень опускается рядом на водительское кресло. Выезжает из двора, поглядывает на меня с улыбкой, а я сижу в этот момент не зная, куда деть глаза и руки. А ещё вдыхаю приятный запах салона, и Родиона. И чувствую напряжение, а ещё настороженность и немного паники…

— Зачем ты здесь? Куда мы? — спрашиваю, прочистив прежде горло.

— А куда ты хочешь?

— Послушай, Родион, это ты зачем-то приехал ко мне. Я хотела отдыхать дома, желательно с вкусным ужином перед телевизором, — раздражаюсь из-за своей же взволнованности и понимаю, как жалко это прозвучало. Добавляю строго: — И вообще, почему тебя сегодня не было на уроках?

Парень тихо смеётся. И единственное, что он отвечает, это:

— Так значит, за попкорном и в кино?

Приезжаем мы с ним не в кинотеатр. А на огромный картинг-стадион, где сегодня проводятся гонки.

Поначалу я чувствую себя ёжиком. Фырчу, бурчу, ворчу, говорю с парнем так, словно делаю ему одолжение и даже ненавижу его, но всё это лишь потому, что на самом деле я очень хочу сейчас быть здесь и с ним, но не могу, это неправильно, немыслимо, опасно. А ещё потому, что я не понимаю, для чего всё это этому молодому, красивому и богатому парню, у него же девчонок и без меня полно. Я на их фоне старая, страшная и жалкая. Родиона же моё поведение только смешит, наверное, потому, что этот самоуверенный гад может догадываться, что в моей голове.

А потом как-то в один миг, даже не замечаю, какой именно, я расслабляюсь, отпускаю реальность, где нельзя, и погружаюсь в ту, где можно. И мне становится так легко, так интересно и даже весело. Кажется, что у нас с этим парнем нет ничего общего, между нами мало тем для разговоров, но они откуда-то берутся, а я совсем забываю, что между нами разница в четырнадцать лет. Я перестаю быть занудой, коей обычно люблю быть. Громко болею с трибуны за красный картинг с числом 10, размахиваю флажком, и даже накидываюсь на Родиона с объятиями, когда наша машина выигрывает.

Потом оказывается, что Азаров поставил на эту машину, поэтому мы и болели за неё. Он говорит, что за рулём его друг, и как-нибудь он меня с ним познакомит. А я краснею от этих его слов как самая настоящая школьница.

Именно так я ощущаю себя, когда мы снова садимся в машину, берём кофе навынос. Я верчу этот тёплый картонный стаканчик в руках и не воспринимаю реальность такой, какая она есть. Сейчас и здесь я снова чувствую себя маленькой и глупой… влюблённой школьницей…

— Так ты работаешь? — у меня не получается скрыть своего удивления, когда парень говорит, что не появился сегодня в лицее, потому что были кое-какие дела по работе.

Родион кивает, отпив кофе. Его поза расслабленная. Он сидит ко мне полубоком, одной рукой опирается о руль, второй держит стаканчик, и смотрит, смотрит на меня в почти ночной темноте солона с тусклой подсветкой сверху и от приборной панели.

— Я занимаюсь разработкой игр для одного небезызвестного онлайн-казино. Имею неплохой процент с этого.

— А твой папа? Он…

— Оторвёт мне башку, если узнает, — усмехается парень, пока я ошарашенно хлопаю ресницами. — Но в основном ему плевать, чем я занимаюсь.

Родион вдруг наклоняется ко мне, отставляя кофе, и я замираю, сжав свой стаканчик в руках. Он обхватывает мою щёку ладонью и, выдохнув горячо, мягко касается моих губ своими. Новое движение уже настойчивей. Дыхание тяжелее и рука сжимается на моей шее под затылком. Горячий язык касается моих зубов, заставляет приоткрыть рот, обжигает нёбо. Я хочу отвернуться, оттолкнуть парня, но выпустив полупустой стаканчик на пол, дрожащими руками обхватываю его шею и через силу и все свои горящие красным сомнения, через физическую боль выдержки целую его в ответ. Широко раскрываю рот и поддаюсь его языку. Оттягиваю его волосы и пытаюсь дышать между шумными и сумасшедшими поцелуями. Знаю, надо прекращать всё это, но не могу. Не могу. Мне так нравится с ним целоваться. И трогать его. И то, как жадно он трогает меня.

— Поехали ко мне… — хрипло выдыхает Родион, снова целует с диким напором, словно ещё секунда, ещё, и он трахнет меня прямо здесь, посреди парковки у кафе.

Мотаю головой, оторвавшись. И говорю, задыхаясь:

— Лучше ко мне…