Глава 19. Вагина общества

На следующее после моего грехопадения утро Мария везёт меня в бутик на Остоженке. Посещение строго по записи, но Марию встречают как хозяйку. Оказывается, настоящая хозяйка — Стася Ульбинская, топовая стилистка Москвы, а Мария — её клиентка. За несколько часов команда Стаси одевает и обувает меня так, как я всегда бы одевалась, если бы могла позволить себе такие вещи и такую смелость.

Всю сессию дамочка бойко щебечет цитатами из рилс, обращаясь в основном к айфону в руках высокой лысой девушки:

— Персональный стиль складывается из уверенности. Сексуального интеллекта. Из баланса свободы и чувства меры. Женщина, которая знает, чего хочет, не прогибается под общественное мнение, а заявляет ему о своих желаниях. Но есть нюанс — этому тоже нужно учиться. Поля, вот это прямо сейчас можешь в сторис!

На шестом наряде до меня доходит: Поля — личный SMM-менеджер Марии, и она снимает контент для их коллаборации со Стасей. Потом я узнаю в ней ту самую девушку, которая пудрила носик в уборной накануне восьмого марта. Мысль о том, чтобы попросить её показать видео перед публикацией, моментально отпадает стоит ей повернуться ко мне затылком. Татуировка don't fuck my brain, выбитая крупным шрифтом, несёт, видимо, ту же информацию, что и узор на капюшоне очковой кобры.

— Иногда видишь женщину в джинсах и футболке — и от неё такая энергия прёт, что можно зарядить атомную подстанцию. А бывает — наоборот: дама в платье от кутюр, а щелчка нет.

Судя по всему, у Ульбинской щёлкает на таких, как Мария. И как она сама. «Контролируемая сексуальность», «офисная сирена в овуляцию», «я не старалась — оно само так красиво». Стася — фанатка сочетания противоположного и поиска нужного баланса собирает мне гардероб в чёрно-белой гамме, разбавленной карамельным, серым и бордовым. Чёрный я люблю, особенно если это шёлк и кожа с заклёпками. Обожаю костюмы свободного кроя. Жакет «на босы сиси» — всегда хотела попробовать этот вайб Шерон Стоун из Основного инстинкта, но трусила. Сейчас понимаю: это прям моё. Вот только как это всё носить в московскую слякоть?

— Сбрасывать кожу — в нашей рептильной природе, — философствует Стася, глядя в камеру. — Модная индустрия держится на этом. Мы покупаем не сумочку, а новую версию себя. Ту, что стройнее, сексуальнее, увереннее. Ту, что знает, как держать осанку в очереди за кофе. Мы не просто обновляем гардероб мы shed, как змеи. Только вместо чешуи — старые комплексы, неудачные свидания и дешёвый тональный крем.

Стася периодически тестирует меня на наличие модной железы, предлагает самостоятельно выбрать аксессуары, задаёт вопросы:

— Что главное в твоём образе, Слава?

— М-м… вложенные в него средства?

— Это тоже, но главное — ты. То, что ты вкладываешь в свой концепт, без оглядки на мнения.

— А если я в него ничего не вкладываю? Мне и в джинсах с худи норм, а в этом вообще — огонь по репутации.

— Вот! — Стася резко разворачивается к камере — Это и есть сексуальный интеллект! Самоирония, самоценность — твой стиль! Согласны, друзья? Пишите в комментариях! На Славе юбка из чёрной лакированной эко-кожи с довольно провокационным разрезом и белая хлопковая блуза оверсайз. Посмотрите, какие здесь нарочито широкие рукава и манжеты! Мы дополнили образ крупными серьгами из жёлтого металла и достаточно массивным ожерельем...

Определённо, я чувствую себя героиней фильма «Красотка», с поправкой на то, что мой Ричард Гир — женщина, и мне с ней не нужно спать. И я не знаю, что в этой ситуации я бы исправила, если бы могла и хотела.

Финал шопинга отмечаем в модном ресторане с едой для эстетики и атмосферой для сторис. Насладиться всем этим мешает Полина — она светит мне в тарелку кольцевой лампой и снимает, как я ем пасту с трюфелями. Терплю, потому что одежда на мне сидит так, будто была сшита по моим фантазиям. И в ней особенно приятно ощущать себя в орбите людей, для которых внимание — базовый элемент питания.

— Как тебе первый день погружения в искусство? — спрашивает Мария, когда Полина наконец оставляет нас в покое.

— Страшно интересно, — честно отвечаю.

— Почему страшно?

— Ну… все смотрят. Камера немного напрягает. Это же потом ещё и комментировать будут…

— Да, понимаю. Риск критики есть всегда. Но, как правило, критикуют те, кто не может себе позволить быть яркой. Дерзость всегда раздражает тех, кто сам не может дерзить. Ты же вчера особо не колебалась? Не спрашивала себя, что подумают?

Мария попадает в яблочко. Вернее, в то, что я бы предпочла не распечатывать. Эта рыжая будто видит меня насквозь. Возможно, в моей комнате установлена скрытая камера. Хотя, зачем ей камера, если у неё есть Никита? Мой ночной визитёр, вероятно, уже сдал рапорт. Воспоминание об этом жжёт щеки и низ живота. Мысли о том, что я впервые в жизни использовала мужчину исключительно для своего удовольствия, заставляют меня нервно отпить воды. И если бы тут была Алка, я бы, наверное, честно призналась, что кайфанула. Всё-таки, качественный куннилингус без обязательств — большой дефицит. Я бы сказала — штучный товар. Как Шанель Винтаж, только встречается реже.

Мария не отводит от меня взгляда. Она знает. Или догадывается. Или, что вероятнее всего, считает это частью посвящения. Уроком по освоению власти. Или как они это называют? Cunt power?

— Не обязательно быть стервой, чтобы не спрашивать разрешение быть собой, — поясняет Мария. — Сложной, сексуально-раскрепощённой, уязвимой, неудобной. Это когда даже твоя слабость — инструмент. И ты больше не должна никому объяснять, как именно им пользуешься.

Из её уст это звучит не как борьба, а как возвращение чего-то исконно моего. Того, чего я боялась касаться. Я не знаю, во что я влезла, но пока мне всё это нравится. Как бы ни было стыдно это признавать.

На следующий вечер — плановое культурное мероприятие: театр. Публика — «крем де ля крем» московского гламура. Спектакль не для средних умов: какой-то концептуальный перформанс, где трое голых актёров полтора часа обсуждают природу женской сексуальности на фоне проекции крутящегося огурца. Три акта, ноль смысла, но по аплодисментам — все всё поняли.

Я делаю умное лицо и притворяюсь, будто уловила метафору. Хорошо, что никто не спрашивает, как мне постановка — а то за нами следит камера Полины, и мне приходится выдавать в эфир инстаграмные шаблоны: «любовь начинается с себя», «не бойтесь пробовать новое», «женственность — это сила». Кручусь под музыку для рилс, скидываю жакет с плеч, глажу пальцами бокал шампанского. Едва сдерживаюсь, чтобы не ляпнуть что-нибудь в своём духе и не испортить им контент.

Поначалу это раздражает, но Полина неожиданно оказывается человеком с юмором. Умеет разрядить кадр метким комментарием:

— Вы где-нибудь видели мужика, который ради женского внимания выдрал бы волосы со всех мест, отшлифовал пятки и выбелил анус? А в природе это нормально: самец павлина распустил хвост, самка выбрала. У нас же яйценосцы делают это исключительно друг для друга. Прошли те времена, когда женщина наряжалась, чтобы понравиться мужчине. Сейчас она прихорашивается, чтобы проходя мимо зеркала, сказать себе: «О-па, вот это богиня!» Мы и жопы качаем не для них, а чтобы платье сидело как надо.

Апофеозом трёхдневного экспресс-марафона по посвящению меня в «вагину общества» становится женский салон у Марии. Она устраивает его каждый семнадцатый лунный день. Что-то между девичником, философским симпозиумом и Вальпургиевой ночью. Всё дорого, красиво и чуть-чуть заколдовано: органическое вино, закуски из «Молекулы», свечи с ароматом сандала. В бархатных креслах полукругом — десяток ухоженных женщин неопределяемого возраста. И Мария — живая скульптура, рядом с которой любая из нас должна казаться себе грубой заготовкой, как всегда в центре, будто ей принадлежит не только особняк, но и гравитация.

Беседа плавно дрейфует от темы к теме: от культуры согласия до телесного стыда, от капитализации женской внешности до гендерной тревожности. Я молчу весь первый час, слушаю и пытаюсь запомнить удачные фразы, но их так много, что проскальзывает мысль незаметно включить запись диктофона. Естественно, я этого не делаю. По правилам «салона» телефоны на мероприятии принято отключать.

— А вы видели «Тело в транзите» Селин Ларош? — спрашивает девушка с пирсингом в носу. — Там как раз про это: пластика как перформанс, женщина как инсталляция, тело как площадка для высказывания.

— Иронично, — усмехается Мария, — раньше женщин превращали в объект, теперь женщины превращают себя в галерею.

— По сути, та же объективация. Получается, за что боролись? — говорит молодая блондинка с короткой стрижкой.

— А зачем? Объективация не баг. Это фича. Женщина — это медиа, а тело — самый стабильный канал коммуникации. Я за то, чтобы перестать с этим бороться. Пусть смотрят. Пусть хотят. Вопрос — кто управляет этим вниманием? Пока ты — всё ок. А когда начинаешь закрываться, стыдиться, обижаться — ты отдаёшь контроль.

— Как сказала однажды Мадонна, я не против, чтобы на меня смотрели как на красивую. Я против, чтобы на этом всё заканчивалось, — добавляет женщина в полупрозрачном чёрном топе. Такое ощущение, что на Патриках отменили бельё. Реально, все здесь без него. Даже я.

— Мы всё время убеждаем общество, что не хотим быть объектами. Вместо того чтобы освоить эту роль — и сделать её инструментом, — кивает Эля. Яркая брюнетка с оливковой кожей. На ней платье-комбинация цвета мокрого асфальта и серьги в виде змей. Сидит, как будто ведёт подкаст под названием «Как соблазнять, не вставая со стула».

— Общество боится женщин, которые знают, чего хотят, — продолжает она. — А ещё сильнее — тех, кто не просит, а берёт.

— Нам веками втирали: будь скромной, удобной, послушной, — говорит Мария, лениво помешивая лёд в бокале. — Мы приспособились. Превратили это в искусство. Притворство не каприз, а стратегия выживания, согласитесь. Власть в контроле над образом. Женщина с ранних лет учится: как её воспринимают, так с ней и обращаются. А если изменить восприятие — можно изменить всё.

— Это ведь не ложь, — тихо продолжает Снежана, женщина с губами цвета бургунди. — Интерфейс. Мужчины любят говорить, что мы манипулируем. А кто нас заставил? Кто первым научил, что быть собой — опасно?

— Именно, — подхватывает Мария. — Мы адаптировались согласно инстинкту выживания в мире, где у нас отняли власть, но оставили влияние.

Я замечаю, как лица женщин в зале смягчаются. Как будто кто-то сбросил внутренний корсет. Я тоже почти расслабляюсь, хотя пока и не решаюсь вступить в беседу. Просто слушаю, ловлю фразы, ощущаю себя частью чего-то мощного, странно интимного. Мне кажется, это не разговор, а передача сигнала. Протокол сопряжения между теми, кто понимает. Кроме меня, молчит только одна девушка — у окна. Вижу, как она тоже смотрит на всех с интересом. Наши взгляды пересекаются слишком часто и будто бы не случайно. Я узнала её сразу, ещё в начале…

— Нам внушили, что скромность — добродетель, — добавляет Мария уже не поднимая глаз, как будто обращается в пространство. — Но в реальности это был единственный способ уцелеть во враждебной среде. Смирение, терпение, ласковый голос — это не всегда выбор. Я бы сказала, чаще всего — броня.

Эля берёт бокал и, прежде чем сделать глоток, бросает в воздух:

— Знаешь, как я поняла, что пора быть неудобной? Когда осознала, что удобная женщина — это та, про которую однажды говорят с печалью: «Она была такая хорошая, жаль, что ей не повезло».

Женский смех катится по комнате мягким шелестом. Я улыбаюсь, но внутри чувствую странную щекотку — как будто во мне что-то давно забитое начинает расправлять плечи и что-то тёплое разливается по венам.

— А вот когда женщина перестаёт играть роль, — тихо продолжает Мария, — рушится спектакль. И мужчина теряется. Потому что он не знает, кто перед ним. И он впервые видит не образ, а живое существо. С желаниями, страхами, силой. Равенство в уязвимости. В том, что ты больше не боишься быть собой — и тебе за это не стыдно.

Она говорит спокойно, без надрыва. Как будто обсуждает с подругами меню или украшения из каталога. А мне хочется стоя аплодировать. Или хотя бы записать всё. Но я просто сижу, слушаю и думаю: все ли тут знакомы с зеркалом? Заглядывали хоть раз в него? Или это знание только для избранных?

Я скольжу взглядом по лицам, всматриваюсь в кожу, архитектуру черт, ищу следы того самого воздействия. Это они такие благодаря обществу Марии или это женщины, посвящённые в тайну зеркала и расколдованные? Девушка у окна — кажется, Мария говорила, что её зовут София. Она очень красива, до такой степени, что даже уколы ревности не делают больно. Наоборот, хочется её поцеловать. Является ли это желание навеянным магией зеркала, или это просто общая атмосфера так влияет — сказать сложно, поэтому я пью. Немного этого их дорогущего вина не помешает точно, а то, боюсь сегодня будет не до сна от впечатлений.

Мария, как будто слышит мои мысли, переводит на меня взгляд, кажется впервые за весь вечер, говорит, обращаясь ко мне:

— Женщине вообще-то самой природой положено морочить голову самцу. И если при этом никто из живых существ не страдает, я считаю, это не преступление, а эволюционная тактика. Особенно когда на кону её собственное выживание, ну или, ладно, достойный образ жизни. Но самое забавное — это когда тот самый самец после кружки пива на полном серьёзе заявляет, что женщина — просто инкубатор или насосный аппарат и скоро нас всех заменят роботы.

Я усмехаюсь. К тому, что Мария видит меня насквозь я почти привыкла, но то, что она умудрилась считать и всех моих мужиков — очередной сюрприз и повод быть еще осторожнее с этой женщиной. Действительно, два из трёх моих романа закончились потому, что я не хотела сосать, и один — потому что не хотела рожать. Отношения с Виталиком — отдельная история, но и до него, эта рыжая, я думаю, скоро доберётся.

— Я поняла, в чём твоё искусство, — подаю, наконец, голос и все взгляды устремляются в мою сторону, — взять машину для размножения с функцией насоса, натянуть на неё образ цветка, достойного драгоценной оправы и держать этот образ не пару часов, а десятилетиями. Мы, кажется, раскрыли загадку улыбки Джоконды.

Не знаю, как это получается. Я выдаю тираду как будто из памяти вынимаю заготовку, и теперь у меня пылают щеки. Кто-то пару раз хлопает в ладоши, справа звучит чье-то «оп-па!» и «yes baby!», слышны смешки и быстрый шепот. Мария улыбается и кивает.

— Молодец, — говорит она, поднимая бокал — наша девочка!

Ну, что ж, судя по всему, меня приняли в «ковен пиздатой силы». Подтверждает это визит Никиты после вечеринки. Не знаю уж, по личной инициативе или в качестве поощрения за пройденные тесты.

Как и в первую ночь он без слов отрабатывает языковую программу, явно ждёт каких-то указаний, и опять я не решаюсь. А парень между прочим сильно намекал, тёрся пахом о моё бедро, спрашивал не желаю ли я чего-то бОльшего, например, приказать ему раздеться или сесть ему на лицо, — стон, кстати, хороший способ дать понять партнеру, что тебя всё устраивает.

Ну, не могу я командовать парнями в постели, хочу чтобы они сами знали, когда надо расстегнуть штаны и… короче, гарсон уходит от меня молча, немного расстроенный, как мне кажется, но не обиженный, а я разомлевшая лежу и мучаюсь мыслью: может надо было дать ему чаевые?