Глава 20. Минута Славы
Вокруг Земли летит Гагарин,
Шагает Армстронг по луне,
А я уверена что Космос
Во мне.
— Что это?
— Золушка, как договаривались.
— Но, кхе, прошла неделя…
— Я очень продуктивна.
— Это…
— Это синопсис, Сергей. Только синопсис и всего три главы. Не надо так возбуждаться.
Яблочко поднимает голову от макбука, вчитывается в титульный лист ещё раз, постукивая пальцем по стеклу стола, потом переводит на меня полный сомнения взгляд. И тут же роняет его на пол.
Я сегодня в образе офисной сирены в овуляцию — тот самый лук, который собрала мне Стася. Шёлковая блуза цвета ванильного пломбира, подчёркивающая тот факт, что нижнего белья на мне нет; идеально скроенные брюки в мужском стиле и агрессивно-сексуальные туфли с острыми носами.
Перед выходом я глянула в то самое зеркало, как советовала Мария. Похоже, оно работает — как минимум, у Сергея наблюдается повышение артериального давления.
— Подожди… Это ты написала?
— Ну, технически можно сказать я. А так… скорее, моя Альтер-эго. Если что, все вопросы к ней, я тут ни при чём.
Яблочко ещё раз смотрит на титульный лист.
— Клава Космос?
Я киваю.
— А, ну да… Гагарина… Космос… кхм, — Яблочко откашливается и с глупой ухмылкой грозит мне коротким пальчиком, потом ещё раз кашляет и делает серьёзным лицо.
— Эм, ну что ж… не скажу, что гениально. Да. Но то, что ты… э, твоя Клава попала в «ца» — это сто баллов. Думаю, сработаемся. Никто не помогал тебе? — Яблочко косится на меня, — ты за неделю выдала структуру, синопсис, написала три главы… Искусственный интеллект? Может, твой мужик у тебя в литературном рабстве?
— Если бы искусственный интеллект мог так писать, — киваю в сторону за стеклянную стену кабинета, где склонившиеся над мониторами работники письменного труда в муках «рожают» очередных «Наследников миллионера», — все они уже давно остались бы без работы. И если бы хоть один мой мужик был способен на сложное предложение без слов-паразитов, он не стал бы бывшим так быстро.
Сергей маскирует расплывающуюся улыбку за ручкой, которую уже минуту крутит в пальцах. Смотрит на меня как сквозь калькулятор и подергивает под столом ногой. Предательский румянец выдаёт его с потрохами: босс или прикидывает прибыль, или оценивает свои шансы на служебный роман. Честно говоря, очень весело наблюдать за его попытками выглядеть равнодушным, когда в глазах горит: «давай встретимся вечером, обсудим твой талант поглубже». Изо всех сил старается оставаться в образе бесстрастного начальства, но ладошка соскальзывает со стола и машинально трёт штанину.
— Хорошо.
Он бросает ручку на стол и встаёт с кресла. Ростиком Сергей едва доходит мне до бровей. Такие дяденьки ужасно любят меня и боятся — идеальное комбо, казалось, бы, но я такое не ем.
— Контракт тебе отправят на мыло. Ознакомишься. — Яблочко поворачивается ко мне, — после подписания нужно будет встретиться, обсудить дизайн обложки, детали рекламной кампании…
Последнюю фразу я как будто не слышу. Молча поднимаюсь, стараясь копировать Марию.
За неделю рядом с ней я усвоила главное: двигайся так, будто на тебя смотрят, даже если в комнате ты одна. И честно — даётся мне это пока с натяжкой. Всё думаю, не кринжово ли это выглядит со стороны? Хотя, судя по напряженному сопению Сергея, и по тому, что в зале за стеклянной стеной встала работа, с задачей я справляюсь. Сунув руки в карманы, он едва заметно перекатывается с носка на пятку, оттянув ткань брюк в паху сильнее, чем надо. Да сядь ты, не мучайся! Он будто слышит, плюхается обратно в кресло, когда я подхожу к столу, чтобы забрать флешку и распечатанный синопсис. Алка предупредила меня, что ни в коем случае нельзя оставлять никаких документов посторонним лицам, если речь идёт об авторских правах.
— Подожди, — говорит Сергей, когда я уже почти в дверях, накидываю пальто, — а название своё хочешь оставить?
— А что с ним не так?
— Ну… как бы всё так. Но на рофл больше похоже. «Подари мне себя до боли» — звучит, как… как… стёб? Нет?
— В этом и смысл, Сергей. Для одних — это постирония. Для других — кликбейтный заголовок. Буквально главный кинк в одной фразе.
Он прикусывает губу, видимо, пытается не выдать, что ему нравится. Всё таки одна голова — хорошо, а две лучше. Мы с Алкой придумали название, которое одни будут гуглить всерьёз, а другие — с иронией, и именно в этом весь фокус: каждый видит своё, но кликают все.
Яблочко, понятное дело, раскусил это первым. Название родилось в два ночи в телефонном разговоре с подругой. Я заедала тревожность холодным роллом с угрём, она — мартини и тоской по женатику. «Подари мне себя до боли», — пробросила она, хохоча, в ответ на очередной рерайт заголовков. Я замерла с роллом в зубах. Всё. Бинго. Это то, что «схавает пипл». И мамины хорошие девочки, и домохозяйки с тремя детьми, и стальные карьеристки. Даже Шульман, я думаю, не устоит.
Все мы втайне хотим или подарить себя, или чтобы нам себя подарили и всё это обязательно через страдание, потому что так острее ощущается вкус. Но в жизни мы на такое не решаемся. А почитать — почему нет? Я считаю, что у каждого в жизни бывает такое, когда думаешь, господи, какая дичь — нужно обязательно это попробовать. На этом весь рынок построен. Особенно книжный.
— Сергей, я вот хотела спросить… А зачем вам офис и вот эти все люди здесь, если в век технологий писателем можно работать из постели?
Он моргает. Один раз. Второй. Потом третий — уже быстро, будто мозг догоняет мысль.
— Так… Это высшая лига. Здесь наши лучшие таланты прячутся от своих семей… Места ограничены и их надо заслужить…
Улыбается криво.
— Тебе это не надо, как я понимаю?
В общем, я выхожу из кабинета будущего издателя своих шедевров в прекрасном расположении духа и всячески демонстрирую это телом, проплывая мимо рабочих ячеек с застывшими в них лицами.
Не знаю, это зеркало так влияет или неделя, проведенная с Марией? Никогда ещё не чувствовала себе так свободно и раскованно в отношениях с потенциальным начальством и это невероятно заряжает. Цокаю каблуками, покачивая бедрами и ловлю на себе внимательные взгляды будущих коллег. Не волнуйтесь, ребята я вас не потесню. У меня совсем другие планы на ваш «Литхаб».
У здания меня ждет Майбах Марии. Пока я беседовала с Сергеем, она прислала сообщение, что ждёт в «Сыроварне» на обед. И это весьма кстати, поскольку я чувствую дикий голод и желание рассказать ей о том, как всё гладко прошло.
Мария сидит у окна. За её спиной — теплый мартовский день, капель. Бокал белого, светлый кашемир, запястье с браслетом, тонким, как леска, никакого этого буржуазного кича с золотыми гвоздями. Вид у неё абсолютно расслабленный — как у женщины, которая и так получит всё, что нужно, даже если этого нет в меню. В шмотках от Стаси гораздо проще терпеть её совершенство, особенно, если знаешь, что в зеркале ты не менее «прекрасна и мила». На нас обращают внимание все посетители мужского пола, но Мария в нём купается легко и свободно, а я пока неуклюже барахтаюсь.
После основного блюда — десерт, от хороших новостей беседа плавно скатывается к мужчинам, с которыми мне почему-то не везёт:
— Просто ты выбираешь по инерции, — говорит она, наклоняясь ко мне. — Как будто идёшь не к мужчине, а по маршруту.
Я смотрю на неё, прищурившись. Кусочек тирамису внезапно застревает в горле.
— Это ты сейчас про кого? — спрашиваю я, проглотив.
— Про всех. Они у тебя одного типа. Ты ведь не выбираешь — ты отзываешься.
— То есть?
— Тебе нравится напряжение.
Я фыркаю.
— Быть расслабленной — это скучно. Особенно рядом с мужчиной.
Мария улыбается.
— Именно. Поэтому ты не выбираешь мужчин, с которыми могла бы быть собой. Ты выбираешь тех, с кем нужно держать форму, что-то доказывать. Быть независимой, с равными правами.
— А что в этом плохого?
— Плохо то, что ты устаёшь.
Мария отпивает вино.
— У тебя не получается быть в близости. Только в бою. Потому что ты воспринимаешь отношения как арену. Ты заходишь туда в камуфляже. А нужно — в платье.
— Я не ношу платья, — бурчу я, ковыряясь в пирожном.
— Знаю. Но ты носишь раны от попыток быть любимой без того, чтобы перестать быть сильной.
Мария делает паузу, смотрит на меня чуть мягче.
— Ты привыкла к мужчинам, которые поначалу обожают твою яркость, независимость и энергию…
— А потом хотят, чтобы я сидела молча и варила борщи. Из продуктов, которые я сама купила?
— Именно. Потому что ты выбираешь тех, кого надо укрощать и обслуживать. Тех, кто играет в «альфа», а на деле — просто использует женщину в бытовых целях.
Я замираю. Что-то внутри дёргается, будто кто-то ставит на паузу весь внутренний шум.
— Значит, я люблю козлов? — уточняю.
— Ты любишь тех, в ком узнаёшь привычные нам патриархальные паттерны. — Мария оставляет бокал. — Пока ты не разберёшься, чего ты хочешь на самом деле, тебя будет тянуть к мужчинам, которые требуют обслуживать их интересы и поднимать им самооценку. И ты будешь соглашаться с этим пока веришь, что других вариантов нет. А поднимать надо кое-что другое.
Мария говорит это спокойно, без цели уколоть или утешить. Просто факт, переданный голосом женщины, которая слишком многое про меня поняла. Пауза между нами натянута, как лента на коробке, из которой торчит что-то острое.
— Понимаешь, — продолжает она, чуть склонив голову, — феминизм в его стандартной форме — грубая штука. Он играет не на нашем поле. Это витрина. Патриархия на неё только лениво чешет пузо.
Она делает глоток вина, будто промывает горло после правды.
— У нас с тобой другой путь. Мы не сопротивляемся. Мы встраиваемся в систему — и двигаем её изнутри.
— Ага, — говорю я. — На каблуках и в сетчатых чулках.
— Именно, — кивает Мария. — Мужчина может быть вежлив, заботлив и даже щедр — но только до тех пор, пока у него не утихло давление. После этого включается автоматика.
Она смотрит на меня внимательно.
— И не надо обижаться на автоматику. Надо её просчитывать
Я прикусываю губу. Внутри всё колет. Словно что-то вшитое во мне давно — и вот теперь его кто-то нащупал пальцем сквозь кожу.
— А ум? — спрашиваю. — Это всё куда?
— А откуда он берётся?
— В смысле, как откуда? — я хлопаю ресницами. Действительно откуда он берется? — Из головы?
— Ты всё пытаешься понять головой, — говорит Мария, не поднимая глаз от бокала. — А у головы нет доступа к источнику.
— Спасибо, — говорю я, — мне с ней и так непросто, а ты ещё и права.
— Голова — это интерфейс. Рабочий стол. Не источник.
Она делает паузу.
— Ты когда-нибудь задумывалась, откуда вообще берётся всё, что ты называешь «реальностью»?
— В смысле?
— В самом прямом. Откуда берутся смыслы, идеи, концепции, наука, религия, страх, желание? Откуда появляется всё то, что потом становится миром?
Я приподнимаю бровь.
— Ну, очевидно… из мозга?
— А мозг откуда взялся?
Пауза. Я понимаю, к чему она ведёт, и закатываю глаза.
— Слушай, если ты сейчас начнёшь про архетипическую вагину…
— Нет, — мягко перебивает Мария. — Не архетипическую. Твою. Очень конкретную.
Она берёт бокал, откидывается на спинку дивана и смотрит на меня с лёгкой улыбкой:
— Всё, что ты знаешь, что ты когда-либо придумала, что почувствовала — всё это формируется здесь, — она медленно ведёт пальцем вдоль линии живота так, что даже у меня встаёт — чего уж говорить про дядьку, уронившего вилку, — а потом проходит фильтр мозга и выходит наружу, как некая идея, текст или действие.
Я сижу, молча доедая десерт. Всё ещё наполовину в скепсисе, наполовину в ахуе.
— Ум, Слава, — это способ интерпретации. Но сам импульс — ниже. Он всегда был ниже. У мужчин — тоже. Просто у них всё наружу. У нас — внутрь. Поэтому они нас так боятся. Мы — закрытая система. Мы — тайна.
— Это звучит как эзотерика для маркетинга, — фыркаю я, но уже без прежней уверенности. — Извини, это про дыхание маточкой?
— А ты попробуй не слушать. А почувствовать.
Мария смотрит внимательно, с нарастающей сосредоточенностью.
— Где ты ощущаешь свою силу? Не социальную. Настоящую. Когда ты молчишь. Когда ты одна. Когда ты просто есть. Где она?
Я не отвечаю. Мне вдруг становится жарко.
— Именно.
Мария чуть склоняет голову.
— Вот оттуда и рождается всё. И слова. И мир. И власть. Это и есть твоя точка управления. Твоя Вселенная — здесь.
Она касается своим бокалом края стола.
— И когда ты это поймёшь не головой, а телом — ты начнёшь управлять происходящим. Не в смысле манипуляции. А в смысле притяжения. Как гравитация.
Она замолкает, когда появляется официант с терминалом, я уже лезу в сумочку за картой, но Мария останавливает меня.
— Подожди. Сейчас будет.
— Что будет?
— Шоу.
И действительно — не проходит и десяти секунд, как из-за соседнего столика встаёт мужчина. Лет сорока в дорогом спорт-кэжуал и уверенной походкой двигается к нам. У него лицо человека, который привык, что всё происходящее — это представление для него лично.
— Разрешите я закрою ваш счёт? — говорит он с легкой полуулыбкой, и кивает официанту. — Добавьте к моему.
Он даже не просил разрешения, а просто поставил перед фактом. И самое поразительное — это не выглядело грубо. Это было… стильно.
Мария меняется на глазах. Из умной, сосредоточенной женщины, говорящей про власть из матки, она превращается в сияющую девочку с тёплым светом в глазах и румянцем. Её голос становится выше, движения чуть мягче, руки — словно ленточки на ветру. Она смеётся — легко, звонко, с тем самым кивком головы, как у актрис в чёрно-белых фильмах, когда они знают, что их снимают.
Мужчина тает.
— Ну что вы, — щебечет она, — это же совершенно не обязательно…
— Тем более приятно, — отвечает он, и делает жест официанту: «всё уже решено».
Я сижу, смотрю на всё это как в кино, и в голове только одно: какого чёрта сейчас происходит?! Потому что в этот момент появляется второй. Он подходит с другой стороны, заглядывает в лицо Марии, улыбается — уже чуть азартнее, как будто унюхал конкуренцию.
— Простите, я опоздал, но могу оплатить ваш ужин. Сегодня, например. — симпатичный мужик смотрит на Марию с азартом. Он бросает взгляд на первого, но вежливо. Мужчины обмениваются коротким кивком — и это похоже не на напряжение, а на новую форму дуэли.
Мария не моргает. Она остаётся в роли. Кокетливо поджимает губы, смеётся в воздух — никому конкретно не отдает предпочтение. И говорит:
— Это очень мило. Но, боюсь, я не смогу. Правда.
Первому мужчине она улыбается чуть теплее.
— И вам спасибо. Прекрасный жест. Я обязательно его запомню.
Оба мужчины, к моему ужасу, уходят довольные, предварительно вручив Марии свои визитки. Как будто поиграли в цивилизованную «охоту» и остались при своём. Никаких скандалов, никаких требований. Только энергия, обёрнутая в светскую форму.
Я медленно поворачиваюсь к Марии.
— Это… Это было…
— Элементарно, — говорит она, вставая. — Просто иногда стоит позволить себе быть магнитом. А не пультом управления.
Мы выходим из ресторана, я всё ещё в лёгком замешательстве. Мария, как ни в чём не бывало, надевает солнечные очки и машет водителю. А я оборачиваюсь. Просто чтобы ещё раз убедиться, что да, два мужика, одна женщина, и ни одного взгляда в мою сторону. Ну и почему только ей? Я тоже не в ватнике. Я тоже в образе. Я тоже умею щебетать. Но всё внимание рыжей ведьме. Я как реквизит в её спектакле. Может, зеркало отключилось? Может, у меня феромоны заблокированы?
И тут…
— Славик! Ты что ли?
Я вздрагиваю, поднимаю голову и сталкиваюсь нос к носу с ним.
Солнечный, как мартовский мираж. Загорелый. Белозубый. Новая куртка. Новый парфюм. Старый взгляд.
Виталик.
Лоснится, как будто только что вылупился из барбершопа.
— Обалдеть! Я думал, ты в Нью-Йорке, или в Лондоне, или в Париже… — трещит он. — А ты, оказывается, вот она, вся такая… ммм…
Он делает выразительный жест вдоль моего силуэта.
— …в хорошем смысле прокачанная.
Я молчу. Я в шоке. Вторая волна за день.
— Слушай, я вообще только из Дубайска. Проекты, съёмки, сделки, сама понимаешь. Туда-сюда, то-сё… — улыбается он. — Еле вырвался, а тут ты. Может, встретимся? Это же знак, ты понимаешь?
Я, к сожалению, понимаю. Точнее — чувствую. Как будто что-то внутри старое… заводится. Привычный трепет. Он говорит, и асфальт подо мной медленно снимается с места. Потому что я знаю, как это работает. Я знаю, как он целует. Как он врёт. Как он просит прощения. И как я его всё равно потом впускаю.
Мария стоит рядом, молча. Сняла очки и смотрит на меня, слегка наклонив голову. Никаких слов. Просто взгляд — спокойный и хищный. Как будто говорит: «Ну же. Бери микрофон».
И я беру. Поворачиваюсь к Виталику. Улыбаюсь. Я столько раз проигрывала эту сцену в голове с сотнями тысяч вариантов того, что я хотела и могла бы ему сказать, но не сказала, и вот она — моя минута Славы.
— Слушай, — фраза рвётся из самого нутра, из самого того места, о котором говорила Мария, — люди с именами Славик и Виталик могут встречаться только в одном случае.
Он замирает. Мария не двигается, только щурится, будто ждёт подачу на гол.
— Если они два долбоящера с понтами и в кальянной.
Я выдерживаю паузу, очень стараюсь смотреть прямо в глаза цвета виски и не захлебнуться пульсом.
— А у меня, как ты видишь, — совсем другая среда обитания.
Я смахиваю невидимую пылинку с рукава его куртки. Виталик будто теряет фокус. Улыбка сползает с загорелого лица, а я задираю нос и иду к машине. Мария открывает дверцу Майбаха, даже не оборачиваясь. Я сажусь следом. Мягкий хлопок двери. Тишина внутри — как финальный титр. А снаружи — Виталик, стоящий посреди Остоженки, с лицом человека, который впервые услышал кто он есть на самом деле…