Глава 21. Живой секс интереснее нарисованного

Всё-таки у моей удачи очень специфическое чувство юмора — примерно как у бутылки кетчупа: долго ничего, а потом разом все содержимое. Я уже всерьёз начинаю подозревать, что все события последних недель — встреча с Марией, лотерея, договор, зеркало, — это были не шаги, а разгон. Всё ради этих нескольких минут, когда я, наконец-то, не проглотила очередное липкое «Славик», а впервые выплюнула его обратно. В лицо Виталику.

Меня распирает от эйфории. Я мечтала, как однажды вот так выхожу из ресторана с мужчиной мечты, а мне навстречу Виталик и я, красивая, говорю ему что-то остроумное и иду к машине, дверь которой мне любезно открывает мой кавалер.

Уверена, что женщина после расставания первые полгода красится и наряжается особенно тщательно только, чтобы быть готовой к встрече с бывшим. Определенно, сегодняшнюю дату надо обвести в календаре красным и отмечать ежегодно как День Победы! Жалко с нами не было Полины, очень бы хотелось запечатлеть этот момент на видео, особенно физономию Виталика, и потом пересматривать и пересматривать.

Кажется, я парю над Моской вместе с Майбахом, его водителем и Марией. Она, правда, не разделяет со мной моей радости, и вопреки ожиданиям, совершенно не выражает восхищения своей подопечной, а тихо сидит рядом, внимательно глядя в телефон.

Я жду ещё некоторое время, потом, всё же, сдаюсь:

— Ну как?

Мария отвлекается от экрана и переводит на меня взгляд. Лёгкая тень улыбки на губах, как будто она заранее извиняется за то, что собирается сказать:

— Ну так… На троечку.

— В смысле «на троечку»? — я чуть подаюсь вперёд. — Ты видела его лицо? Он стоял как сдулся!

— Именно. — Мария смотрит прямо. — И это было слишком заметно. А всё, что заметно — это уже не высший пилотаж.

Я в шоке. Третий раз за день. Теперь уже от несправедливой оценки, на которую я совсем не рассчитывала. В смысле? Я только что размазала Виталика по стенке и закрыла гештальт одной фразой, а она — троечка?

— А по-моему я была на высоте, — возражаю, но уже не так уверенно.

— Ты сделала громко, Слава. Ты хотела эффект. Ты показала своё превосходство нарочито. Женщина хай-класса не бросается в мужчин едкими фразами и не устраивает демонстраций…

Настроение окончательно меркнет. Я откидываюсь на мягкую спинку, несколько раз прокручиваю в голове своё выступление, которое уже не кажется мне таким фееричным. Мария, тем временем, чуть поправляет манжет и продолжает:

— В твоей реакции была агрессия. Завуалированная, красиво поданная, но агрессия. А женщина, осознавшая свою силу и центр, из которого она действует, не тратит энергию на яд.

— И что же она делает в таких случаях как мой?

— Она улыбается. Слушает. Может даже обнять. И договориться о встрече.

— Серьезно?

— Абсолютно. Но она на неё не приходит, вообще исчезает, и без всяких объяснений и «сорян, я не смогу», блокирует.

— Эмм… — с недоверием поджимаю губы, — это работает?

— Ещё как. Это бьёт гораздо больнее слов.

— Как это?

— Дать надежду, ощущение нужности и что его ждали всё это время, что он за всё прощен, поднять самооценку до небес, а потом все разом обрушить без объяснения причин. Представляешь, какая у него будет ломка? Твоя фраза, конечно, очень острая, но увы, эффект от неё как от хлопушки. Сейчас у него пройдет испуг и он даже не вспомнит из каких слов она состояла. А вот когда он уже наточил свой хоботок, чтобы снова попить твоей кровушки, оставить его без питания и в неопределённости — самое сладкое и разрушительное. Понимаешь?

Я молчу, перевариваю. Пытаюсь натянуть этот инсайт на свои прежние представления о мести. Логика в этом есть, но в чем сатисфакция? Рожи то я его кислой не увижу...

— А самое главное, — продолжает Мария, — проворачивать это можно бесконечно, пока не надоест.

— Так это, получатся, манипуляция? А не лучше ли тогда прямо сказать «мне это не подходит», вместо того чтобы улыбаться и давать ложные надежды?

— Согласна. Лучше. Но ты так можешь?

— Эмм, нет. Пока.

— Вот. Потому что решения принимаешь и действуешь из ума, который даже не ум, а эго. А надо из центра силы. — Мария кивает на низ живота.

— А можно этому научиться?

— Ты уже умеешь. Осталось только вспомнить…

Хм. Легко ей говорить — «вспомнить». А как, если ум, как выяснилось, не помощник, а помеха? Как вспомнить что-то телом, если всю жизнь тебе вдалбливали: думай головой, Слава. И при каждом удобном случае напоминали про женскую логику, как про дефект сборки. Мол, как ни крути — всё равно сделаешь через одно место.

— Как?

Мария не отвечает сразу. Только косится на меня с тем самым выражением лица, когда учитель замечает, что ученик уже почти догадался, но боится сказать вслух.

— Скажи, Слава, ты помнишь, откуда ты появилась?

Я моргаю.

— В смысле?

— Физически. Где началась ты?

— Ну… — морщу лоб. — Где-то в животе у мамы.

— Именно. Внутри. Из клетки, из пустого, из ничего. И что выросло?

Она делает паузу.

— Ногти. Сердце. Голова. Мозг. Мозг, Слава. Ты думаешь им. Но родился он не сам. Его вырастила та самая материя, к которой ты сейчас даже не подключена.

Я молчу.

Мария продолжает, мягко, без нажима:

— Сейчас все говорят, что мысли создают реальность.

— Ну да. Аффирмации, визуализация, вся вот эта шизотерика...

— Только мысли — это электричество. А создавать что-то может только то, что умеет — строить. Ткать. Питать. А это — не голова.

Она смотрит мне в глаза. Долго.

— Ты когда-нибудь направляла внимание в живот? Не боль, не критику, не бутерброд — а внимание. Как будто там живёт кто-то, кто умеет всё, но ты его игнорируешь.

— Нет, — шепчу я. — Не направляла.

— А попробуй сейчас. Просто… не думай. Сиди. И чувствуй.

Она делает паузу.

— Если бы там был центр Вселенной — как бы он ощущался?

Я закрываю глаза. Пытаюсь представить если не всю Вселенную, то хотя бы Солнечную систему — насколько мне хватает школьных знаний астрономии. Внутри тепло. Глухое, мягкое, словно пульс, но не в крови, а в земле подо мной.

— Туда сложно дотянуться.

— Потому что ты всё время здесь, — Мария касается виска. — А надо быть… вот здесь, — её ладонь ложится чуть ниже пупка. — Это как с мышцей. Не чувствуешь — потому что не тренировала.

— А как тренировать?

— Как кегель. Сначала кажется дурацким. Смешным. А потом становится фоновым, как дыхание. Ты просто живёшь оттуда.

Я снова замираю.

— Тебе не нужно придумывать себя. Ты уже случилась. Там, внутри.

Мария дергает подбородком вниз.

— Вопрос только — когда ты вернёшься к своему началу?

Я снова закрываю глаза. Внутри — тишина и лёгкий ступор. Честно говоря, мне неловко заниматься этим прямо в машине, в присутствии Гриши. Может, он и привык к таким вещам, работая на Марию, но всё же остаётся мужчиной. Мне всё время чудится, что он там, за рулём, тихо ржёт над нашими женскими экзерсисами. А потом, кто его знает, может, рассказывает друзьям за пивом как бабы дышат маточками.

Тем не менее, я пытаюсь направить внимание вниз. Ниже солнечного сплетения. Ниже тревог. Ниже привычного диапазона анализа. Туда, где всегда было… отключено.

Сначала — ничего. Просто темно и тупо. Как будто там ждут, пока я уйду обратно — в мысли, в контроль, в старую схему.

Делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю воздух, провожая его вниманием до нужной точки. И вот интересно, ни один мой мужик ни разу не смог её нащупать с первой попытки, да и со второй тоже. А я, выходит, безошибочно могу, даже не щупая.

Странное чувство. Не жгучее, не эротическое, скорее… древнее. Его невозможно объяснить словами, потому что они из головы. Чувство, как будто я держу чашу с водой и всё, что от меня требуется — не расплескать.

Чем глубже я проникаю в эти ощущения, тем больше кажется, что я с ними хорошо знакома. Причём с детства. Похоже на эйфорию от движения качелей вниз, когда сердце в горле, мир в паузе, я в полёте, и всё тело говорит: «да, ещё». Или как ванильное предчувствие волшебства в канун Нового года или дня рождения: сладкое ожидание, что завтра — праздник, будут подарки и я — счастливее.

Я чувствую это именно там — внизу, в тепле. И понимаю: я это знала. Просто забыла. Потому что взрослела, училась быть умной, собранной, адекватной. Потому что мне говорили, что всё важное — в голове. А оно всё это время было здесь. Откуда я пришла. Откуда начинается жизнь.

Я открываю глаза. Мария смотрит на меня спокойно. Она знает. Не спрашивает и не комментирует, просто кивает еле заметно, как будто говорит: «Вот. Сейчас ты дома».

И в этот момент мне не хочется говорить. Даже думать не хочется. Просто быть. В этом тепле и в этой чаше. И, возможно, впервые за долгое время — не бояться, что я сейчас развалюсь на части. Потому что теперь я знаю, где мой центр. Где моя точка начала. Откуда всё можно переписать.

Да. Иногда — очень редко, я ощущаю это как вспышку или искру, когда пишу. Когда фраза ложится точно. Когда смысл врастает в слово, как корень в землю. Когда «получилось»… Это всегда происходит оттуда. Из того самого места, которое я разучилась слышать, но никогда по-настоящему не теряла…

— Кажется я поняла, что такое «дышать маточкой», — хихикаю. — Это и есть твоё искусство? То, что ты показывала мне сегодня? Я тоже теперь смогу бесплатно питаться в дорогих ресторанах? А на выплаты по ипотеке это распространяется?

Мария усмехается.

— Искусством это стали называть потому, что за более близкое определение женщин раньше называли ведьмами и жгли на кострах. А сегодня приравнивают к фокусницам и экстрасенсам. Искусство благороднее и меньше пугает.

Она секунду смотрит в окно, потом поворачивается ко мне:

— Женщины не варят зелья и не шепчут заклинания, Слава. Они просто управляют тем, из чего создаётся всё. Центром творения.

Она еще раз указывает взглядом в пах, но уже не свой, а мой.

— Это всегда было у тебя перед носом, ты просто искала глазами, а не вниманием.

— И что мне с этим делать? — я облизываю сухие губы, — как это… использовать?

— Не использовать, — поправляет она. — Жить из него.

Она смотрит на меня, чуть улыбается.

— Подумай, какой бы ты была, если бы ощущала себя женщиной, которой можно всё. Попробуй сегодня вечером быть в этом состоянии…

***

Если театр начинается с вешалки, то выставка эротического искусства — с попытки понять, что тут искусство, а что — бронзовый член в потолок посреди холла.

Белый глянцевый пол в лучах неоновых трубок светится ультрафиолетом. Люди на его фоне кажутся плоскими, вырезанными из чёрной бумаги фигурками. Свет мягко растекается по стенам и потолку, и делает картины невесомыми, словно парящими над поверхностью, как слайды на белом фоне.

Музыка — слишком в тему, чтобы быть рандомной, «porn is the love» — так, на всякий случай, вдруг кто ещё не понял в чем тут художественное высказывание. Басы тянутся вязко, пульсируют не в ушах, а в животе. Улавливаю фразы вроде «don't watch, feel» и «intimacy is exposure» и после этого даже белый пол кажется немного вульгарным. Это музыка для пассивной активации тела, точно. Ты вроде просто стоишь, бокал в руке, делаешь вид, что смотришь на мазки и композиции, но внутри у тебя уже всё тихо расплавилось. Причём без твоего участия. И всё это на фоне живописных тел. Обнажённых, переплетённых, честных. Со всеми подробностями, от которых у меня внутри по очереди сжимаются воспитание, диафрагма и, простите, интерес.

Это влечёт. Настолько, что моя ирония начинает отступать, пятясь, как школьница от картины с пенисом.

Я иду по залу, стараясь выглядеть так, будто уже всё это видела, причём неоднократно и в хорошем качестве. На самом деле, всё вокруг вызывает странную реакцию: хочется сделать вид, что не хочется смотреть. Но смотришь. А потом ещё раз. Ну просто чтобы понять, как художник решил проблему со светом и тенями. Конечно.

И всё бы ничего, если бы я не начала чувствовать… Нет, не возбуждение. Просто лёгкое пульсирующее любопытство. Словно тело на всякий случай решило включиться в процесс. Так… чисто поддержать. Коллективно. К тому же платье на мне — то самое, подаренное Марией. Чёрная комбинация длиной чуть ниже колен. Вроде всё просто, но носится на голое тело и этого нельзя скрыть. Униформа женщины в поиске. Платье — сигнал, что секс возможен. Сама б я в таком на выставку эротического искусства не пошла — Мария настояла. И не просто настояла, а подобрала к нему тонкое, но беспощадное украшение — подвеску-змейку, скользящую по ложбинке груди. Сказала, что змейка сразу отсекает тех, кто умеет оценивать только декольте, но не умеет считать в каратах.

Я иду вдоль стен, стараясь не думать о том, как я выгляжу со стороны.

Мимо проходят стильные женщины с дредами, мужчины в гранже, который наверняка стоит как три костюма от Версаче, лысый дядька на каблуках. Смокинги, сетки, шёлк, кожа, татушки. Парочки в латексе как из клипа 90-х где всё о сексе, но в концептуальном смысле.

И всё это… мне нравится. Честно. Я даже забываю про платье. Просто смотрю по сторонам. Реально, чувствую себя Золушкой на балу, куда меня отправила фея-Мария, никак не ограничив по времени.

Стоит задержаться в этом ощущении дольше пяти минут, как эффект усиливается. У меня особо никогда не было недостатка мужского внимания, иногда даже — наоборот. А сейчас… взгляды ощущаю кожей. Не знаю. Поначалу это приятно. Видимо, та часть меня, которая восхищается Марией, хочет верить, что всё по плану. Что я тоже могу так — войти, и чтобы они все падали и сами собой штабелями укладывались. Но очень быстро удовольствие превращается в неловкость. Потому что я чувствую: на меня смотрят слишком долго. Смотрят с интересом, с немым вопросом. И вопрос этот читается совершенно явно. И соски предательски проступают сквозь шёлк так, что, боюсь, этот вопрос вполне может быть озвучен.

Что если реально кто-то из них подойдёт? Что мне нужно будет делать? И вообще, зачем я здесь? Мария не дала чётких инструкций, сказав просто — наслаждайся, культурно отдыхай. А для меня, до недавнего времени, это означало — завалиться на диван в пижаме, с книжкой и почитать что-нибудь про жизнь богемы. Самой становиться персонажем светских хроник я не планировала.

Ищу глазами укромный угол, чтобы выдохнуть. Нет не выход, не туалет. Просто щель в реальности, где меня не видят, иначе я близка к побегу, а ещё нет и одиннадцати. И вот в этот момент я вижу знакомую фигуру. Я узнаю в ней Софию сразу, наверное потому, что в последнее время встречала её почти каждый день в особняке или в окружении Марии на ивентах. Мы никогда не разговаривали, только сталкивались взглядами и вежливо улыбались друг другу, как коллеги из разных отделов на корпоративе. Тем не менее, я знаю о ней больше, чем она могла бы подумать… и тем неожиданнее видеть её здесь в компании мужчины. То есть, в том смысле, что он определенно точно не её муж — высокий широкоплечий брюнет в золоте. Нет, этот среднего роста, средних лет мужик околотворческой профессии. Какой-нибудь дизайнер, наверное. Типаж «стараюсь выглядеть моложе, чем есть»: выбритые виски, седеющая гулька, модный пиджак, очки в стильной цветной оправе. Слишком старательный, чтобы быть естественным, но держится ровно, без перегибов. София кажется почти на голову выше кавалера, особенно на каблуках и в мини-платье.

Бедный мужик не знает куда смотреть, то ли в глаза янтарного цвета, то ли на точёные ноги. И его можно понять. Я бы тоже растерялась, если бы стояла так близко. Он что-то говорит, она слушает, двигает плечом, демонстрирует красивые ключицы. Потом изящно смеётся, лёгкая кисть ложится на плечо мужчины. Хотела бы я слышать, что он такого сказал, что София так залилась! Мужик, конечно, плывёт и пользуясь случаем, кладёт свою ладонь ей на талию. Похоже, что эти двое выпили больше двух бокалов. Ещё немного и между ними случится танец...

Нет, я не вуайеристка, к тому же уважаю право каждого индивида на личную жизнь и ни капельки не осуждаю… Просто если всё, что говорила Мария про неё и её отношения с мужем — правда, то наблюдать за Софией становится жутко интересно. Настолько, что оторваться невозможно.

Она мягко отстраняется от кавалера, но держит его внимание: мол, смотреть можно, трогать — нет. Дразнит. Ведёт бедром. Представляю, что делает с мужиком воспаленная картинами фантазия. Да и фантазии всех остальных тоже. Я веду взгляд вдоль стен и вижу, что все заняты плюс-минус тем же — общаются, наблюдают, просто средняя температура по больнице сильно выше нормы. Я уже готова подойти ближе к голубкам, чтобы, возможно, ещё и что-нибудь услышать (я же творческий человек, мне надо где-то брать вдохновение), как замечаю у противоположной стены «нашего» мужа — Макса.

Вот это поворот! Как и в тот раз, — на лестнице в «Берлиозе», — он весь в чёрном, правда золота, кажется меньше. Пара верхних пуговиц расстёгнуты, открывая бронзовую кожу и тонкую цепочку с подвеской, лениво поблескивающую на груди в неоновом свете. Рядом блондинка в розовом платье, которое держится на одном вдохе. Макс наклоняется к ней ближе, что-то говорит, смотрит в вырез недвусмысленно, с любопытством.

Я забываю дышать. Есть в этом взгляде такое, что внушает противоречивые чувства: хочется бежать, но жутко интересно, что будет дальше. И уже одна мысль, что тебя хочет такой альфач — совершенно лишает воли. Прекрасно понимаю блондинку, которая уже истекает розовым сиропом к ногам Макса.

Только у Макса, кажется несколько другие планы.

Я перевожу взгляд на Софию. Она смеётся, увлечённая беседой с «дизайнером». Но она прекрасно видит Макса, а он видит её. И всё, что происходит здесь сейчас — это игра. Сложная, согласованная, за гранью всех моих представлений о супружеских отношениях. Они флиртуют. При чём друг с другом. На расстоянии и через других людей. И как же это чертовски горячо, если знать кто они друг другу! А говорят в браке нет секса!

Да, откровенно пялиться на людей — неприлично, даже для такой тусовки. Но я не могу оторваться. И, что самое странное, мне это нравится, хоть и страшно неловко за себя. Потому что это красиво. И чертовски будоражит. И я даже не знаю, кому я завидую больше — Софии, которая умеет так держать тонкую линию возбуждения и контроля, или Максу, который в этой игре не уступает Софии, но и не пытается конкурировать? Или их взаимной страсти, как в кино?

И вот в этот момент, когда я уже вся в этом кино, у меня за спиной раздаётся голос:

— Живой секс, как оказалось, интереснее нарисованного.

Я вздрагиваю. Голос спокойный, глубокий и без намека на столичную манерность. Он заставляет отвлечься от брачных игр мажоров.

Передо мной мужчина лет сорока с хвостиком. Ну, может, с хвостиком в паспорте, а визуально он в хорошей форме. Не мой тип, если по-честному. Ни тебе высокого роста, ни хищной брутальности. Он как раз из тех, на ком взгляд должен отдохнуть после таких, как Макс. Сероглазый, седеющий шатен, коротко стриженный по моде, с ухоженной щетиной, лицо без глянца, но с выразительными скулами. Одет просто: тёмный пиджак, светлая футболка, джинсы, хорошие кожаные ботинки. Всё чисто, аккуратно, без выкриков «смотри, у меня вкус». Руки я пока не вижу. А зря, поскольку, именно они всё решают…

— Это муж и жена. — говорю, стараясь не выдать, что застигнута врасплох. — У них, кажется, такая… форма досуга.

— Вы наблюдательная, — отвечает он. И улыбается. Спокойно. Не оценивающе, а как человек, который по-настоящему развлекается.

— А вы — нет, — парирую я. — Раз заметили, что я заметила.

— Тouche, — кивает. — Но вы заметили первой. Значит, по всем правилам — вы сегодня в роли хищницы.

Я чуть улыбаюсь. Хищница — это, конечно, слишком.

— Олег, — говорит он.

Имя, честно говоря, меня не радует. Ну не моё. Но его подача — простая, без давления. Ни намёка на «давай выпьем», «а что ты делаешь после» или «ты здесь одна?», или душных пикаперских подкатов. Просто — Олег. Как пароль, который можно ввести и, в случае чего, отменить.

— Слава, — отвечаю. — Да, это настоящее.

Он улыбается, чуть склоняя голову.

— Слава… Это имя сложно произнести шёпотом. Оно как будто сразу требует аплодисментов.

Я хмыкаю. Что-то в этом есть. И в тоне не насмешка, а признание. К тому же, я мысленно сразу пытаюсь представить как он шепчет мое имя на ухо.

— Ну, я стараюсь хотя бы не освистывать себя в ответ, — улыбаюсь я, специально делая голос чуть мягче, ниже. Как будто интуитивно понимаю, что сейчас звучит уместно. И тут же ловлю себя на том, что это уже не я в повседневной иронии. Это я другая. Та, что говорит чуть медленнее. Дышит чуть глубже. Грудь будто становится тяжелее, плечи сами собой расправляются, приятно тянет внизу живота, и я знаю, что это не от шампанского. Как будто тело решило играть в эту игру, и, кажется, реагирует быстрее головы.

Ощущение мне… нравится. Не потому что рядом мужчина. А просто… чувствую — это про меня, которой я себе ещё не позволяла быть, ибо поддавалась внутреннему хору церкви святой вины и вечного неодобрения.

— Признаться, знакомиться на выставке эротического искусства — это как пытаться читать Ницше в «Ростикс», — говорит он. — Всё вроде бы умно, но пахнет жареным.

Я смеюсь. Честно. Первый раз за вечер без напряжения. Он умеет держать границу. Скорее всего — женат, чаще всего именно глубоко семейные мужики с налаженным бытом и плюс-минус регулярным сексом самые искусные в подкатах. Смотрит в глаза. Не ниже. Хотя прекрасно знает, что там тоже есть на что посмотреть.

— И давно вы тут… читающий? — спрашиваю.

— Не первый год. Вижу, вы — новенькая.

— Прямо как в школе. Осталось узнать, кто тут староста, — говорю.

— Как правило, староста — женщина в латексе и с плёткой, — усмехается Олег. — Но она сегодня на больничном. Поэтому можешь смело претендовать.

Он снова смотрит мне в глаза. Долго, спокойно. Без залипания, но так, что я кожей ощущаю его искренний интерес. Он переходит на «ты» решительно, но не переходит границ и не делает шаг назад. Как будто весь наш разговор — это затяжной танец на тонкой ленте: шаг влево — пошлость, шаг вправо — скука. Пока держится в балансе. Но я не уверена, что удержусь так же долго.

— Ты знаешь, — говорю, осматривая зал с видом знатока, — я, пожалуй, наелась визуальной эротики на месяц вперёд. Хотя бы потому, что дальше начну путать искусство с физиологией.

— Ты не одна, — улыбается Олег. — Я как-то подошёл к скульптуре и начал с ней разговаривать. Минуту слушала, не перебивала. Подумал: вот бы все женщины так умели. А потом она шевельнулась. Оказалась куратором. Мы до сих пор не здороваемся.

Мы смеёмся. Лёгко, без усилий. Вино работает, но не оно главное.

— Как думаешь, Слава, — говорит он, чуть ближе склоняясь, — на этой стадии знакомства уместнее задать банальный вопрос «а ты чем занимаешься?» или предложить уйти отсюда и продолжить разговор в более спокойном месте?

— Смотря какая у тебя цель. — Я пожимаю плечами и отхлёбываю из бокала. — Хотя можно и оба варианта. Спрашиваешь — и приглашаешь. Демократично.

— Окей, голосую за честность. Но сначала — банальность. Чем ты занимаешься?

— Я пишу тексты. Для медийных персон, блогеров, брендов… В общем, для тех, кто сам не формулирует, но хочет, чтобы цепляло.

— То есть, текст — твой, а слава — их? Иронично.

— Ну, хотя бы платят. Иногда. В смысле — я на контентной подработке у тщеславия.

— Респект. Я вот тоже числюсь в штабе спасения чужих империй — помогаю компаниям не обанкротиться раньше времени. На выставки хожу в целях душевной реабилитации.

— Ага, значит, вы тот самый человек, который объясняет художникам, что вдохновение вдохновением, но аренду всё-таки лучше платить, — подыгрываю я, уже чувствуя, как голос снова становится мягче, а тело — легче.

— Именно. Хотя иногда проще договориться с инспектором налоговой, чем с автором концептуальной инсталляции из презервативов.

Он по-настоящему забавный. Не слишком старается, не переигрывает. Разговор идёт легко, почти опасно легко. И вот тут я ловлю себя на том, что если останусь с ним здесь ещё минут пятнадцать — вполне могу согласиться уйти вместе. Потому что, во-первых, здесь становится душно не только из-за неона, а во-вторых — если сейчас откажу Олегу, то кто знает, какой кандидат подойдёт следующим? А в худшем случае — никто. И я продолжу рассматривать анатомические подробности в одиночку, мучительно стараясь казаться выше всего этого.

Я оглядываюсь в поисках какого-нибудь промежуточного решения. Выхода на воздух, глотка реальности. Хоть чего-нибудь, что не пахнет искусством и феромонами. Потому что если честно — ещё один комплимент, ещё один взгляд ниже ключиц — и я не выдержу. Или сорвусь в свою старую рефлексию, или, наоборот, сделаю что-то, чего потом сама же и испугаюсь.

— Олег, сорри… — говорю, делая вид, что внезапно вспомнила о важном, — мне нужно срочно проконсультироваться с феей-крёстной. Уточнить, не превратиться ли это платье в униформу кассира пятерочки после полуночи.

Олег смеётся:

— Если что, я готов быть твоей каретой. Или, хотя бы, жеребцом. На всякий случай.

Он говорит это так буднично, будто речь идёт не о намёке, а о типе трансфера. Но мне всё слышится именно как намёк. Так, что в животе становится тепло, а в голове — тревожно.

Ухожу, не оглядываясь, на ходу достаю телефон, вроде как собираюсь звонить Марии. Типа уточнить — это вообще был экзамен? Или просто вечеринка с элементами стресса? Но сразу понимаю: а зачем? Если это и правда была проверка, то, кажется, я справилась — не уселась никому на колени, не растеклась по дивану, не перебрала с алкоголем. Ну, почти. А если это и не проверка вовсе, тогда и спрашивать глупо. Получается, просто звоню, чтобы услышать, что я молодец? Смешно. Мария не из тех, кто раздаёт наклейки за поведение. А если честно, внутри есть ощущение: как бы она это ни задумывала — я уже всё сделала правильно. Или неправильно. Но по-своему. А это, по идее, и был план. Наверное.

В уборной тихо, как в библиотеке. Я подхожу к зеркалу с намерением просто выдохнуть, но взгляд цепляется за отражение — и всё. Залипла.

Передо мной женщина, которая себе… нравится. И я не уверена, что к этому можно подготовиться. Это не «нормально выгляжу» и не «ну сойдёт». Это что-то другое. Взгляд чуть дерзкий, губы приоткрыты, как будто только что что-то остроумное сказала (или вот-вот скажет). Щёки румяные, глаза темнее и блестят, и вообще какое-то опасное внутреннее сияние, как у людей, которые внезапно поняли, что им всё можно.

Я смотрю на себя и думаю: а не подмешали ли чего в шампанское? Или это эффект змейки? Или магического зеркала? Потому что, ей-богу, либо я сейчас впервые вижу себя такой, какая я есть, либо до этого всю жизнь смотрела сквозь фильтр. Знаете, такой мутноватый, с подписями вроде «не выпендривайся», «будь скромнее» и «да кому ты нужна!».

Приглядываюсь внимательнее. Нет, ну правда… Она даже как-то иначе держит осанку. И выражение лица — не «не трогайте меня», а «давайте только по одному». Не я, а актриса в роли себя, с репликами, которые звучат на октаву ниже и попадают в нужные места быстрее, чем сознание успевает сказать «осторожно, ты же хорошая девочка». Страшно-то не от того, что я себе нравлюсь. А от того, что я не знаю, что эта версия меня может устроить.

Потому что всё это пугающе вдохновляет. Но вдохновляет в духе «сейчас точно что-нибудь натворю». И в этот момент, как по таймеру, вспоминается Олег. И то, что я так и не видела его рук. А руки — важный индикатор. Особенно когда змейка на груди шепчет: «Ну давай!»

Это же логично — вернуться, проверить. Так, по-человечески. Просто убедиться, что у него пальцы не похожи на варёные сосиски. Но я знаю: если вернусь — с большой вероятностью проснусь не в своей постели. И дело даже не в нём. А в том, что я сейчас — на грани. Одно слово, одно движение — и я не удержусь.

Оставаться на выставке — это всё равно, что пытаться сохранять целибат в секс-туре. Атмосфера тут такая, что кажется, людей от оргии удерживает только система видеонаблюдения. И то — временно.

Выхожу из уборной с важным видом человека, который только что принял судьбоносное решение. Нет, не звонить. Ну а что? Если это был экзамен — я его прошла. Если это была проверка — тем более. И вообще, мне никто ничего не объяснял, значит, я сама себе квест-мастер. Welcome to adulting, дорогуша.

По пути мысленно проигрываю возможные сценарии возвращения в зал. На первом месте — так и не увиденные руки Олега. Это, между прочим, серьёзный недосмотр. Может, он ногти грызет или отращивает на мизинце. Надо убедиться. Лучше бы, конечно, чтоб руки оказались из категории «ой, нет». Это бы упростило вечер. Прекрасный повод соскользнуть, не теряя достоинства и не вступая в эти бесконечные диалоги типа «давай просто поужинаем». Улыбнуться, извиниться, сослаться на ранний подъем и красиво исчезнуть в ночь, как приличная Золушка. Только не потому, что карета превращается в тыкву, а потому что… потому что пальцы у принца как сосиски. И всё.

Я даже начинаю обдумывать, как остроумно это сказать. Что-нибудь в духе: «Я бы осталась, но мои туфли работают до девяти. А потом — штраф за переработку». Или, например: «Завтра рано вставать. Много дел, надо перебрать чечевицу и высадить сорок розовых кустов». Что-то лёгкое, остроумное, в стиле женщины, которая знает, когда остановиться.

Кажется, я иду не туда. Белые стены, лампы дневного света, какие-то ящики, провода, и одинокая скульптура в углу — полуразобранный торс без головы. Очарование искусства быстро тает, и я уже разворачиваюсь обратно, как замечаю сбоку ещё один коридорчик с тусклой лампой и каким-то движением в глубине.

Сначала я вижу только черные туфли на каблуках. Они контрастируют на фоне голых мужских ягодиц. Дальше — ноги. Длинные, стройные, красиво напряжённые. И затем, как в театре, сцена оживает целиком. Мужчина стоит, прижав женщину к стене. Двигается медленно, как будто точно знает, как это выглядит со стороны. Женщина выгибается, сжимает его плечи. Он в рубашке, почти расстегнутой и стянутой с одного плеча. Она — в чёрном коротком платье, волосы растрёпаны, но красиво. Как в рекламе духов.

Не могу пошевелиться. Потому что в следующие три секунды в этой пластичной, чуть расплывчатой, но абсолютно живой сцене, я узнаю их.

Макс. И София. Мои собственные персонажи, так сказать, из параллельной вселенной, только не в тексте — а во плоти, в страсти, в прямом эфире без СМС и регистрации. Именно в этот момент я понимаю, что такое — когда каблуки прирастают к полу. Ни одна мотивация на «уйти» не работает. Ни одна: ни про личные границы, ни про воспитание, ни даже про то, что мне вообще-то обещали культурное мероприятие, а не soft porn в коридоре.

Наверное, это шок. Такой, что я даже забываю закрыть рот. Чувствую вспышку стыда. Неловко. Нехорошо. Ну вообще-то, приличные люди так не делают. Не стоят в углу, не пялятся. Не считают толчки бёдер чужого мужа. Не анализируют изгиб спины чужой жены. Но, чёрт побери… Это красиво. Настолько, что хочется продолжения.

София чуть откидывает голову, Макс сгибает колени, удерживая ритм. Не дышу. Как будто подглядываю за старшей сестрой, которая «занимается физикой» с парнем в своей комнате. Я стою, как прибитая, не в силах отвести взгляд — и это уже даже не просто подглядывание, а неосознанное участие. Словно сцена запускает во мне какую-то древнюю программу: наблюдать, учиться, впитывать, пока не станет ясно как самой быть в этой роли. В роли той, кого хотят так, будто весь зал с картинами — только прелюдия к этой стене.

Смотрю — и внутри всё сжимается: от зависти, от возбуждения, от смутного узнавания. Как будто я тысячу раз представляла себе это, но всегда снаружи, а теперь вижу изнутри. И вот он, этот невысказанный вопрос: а со мной может быть так? По-настоящему? Когда ритм чужих тел вдруг попадает в твой собственный пульс — и кажется, ты — часть процесса, даже если стоишь в стороне, в темном углу.

Делаю полшага назад, осторожно — боюсь, потревожить хрупкое равновесие этой сцены.

Однозначно, обратно в зал мне нельзя. Даже просто из академического интереса к рукам Олега. Потому что в таком состоянии это не просто интерес — это запрос. Это как пойти чиркать спичкой в комнате, где пол залит бензином.

Даже если у него ноготь на мизинце длиной с китайскую скрипку — мне будет уже всё равно. Я не в себе. Вернее, как раз наоборот. Я слишком в себе. В теле, в ощущениях, в пульсе, который не спрашивает разрешения. Если я сейчас вернусь — дальше будет только один путь. И он ведёт в постель. К Олегу. С Олегом. Или с кем угодно, кто будет достаточно приятен. А я не уверена, что готова. Точнее — уверена, что не готова.

У этой женщины в зеркале, которая мне нравилась, ещё нет паспорта, ей нельзя выдавать ключи от квартиры. Ей бы, вообще, хотя бы обувь подобрать по погоде...