Глава 22. Что это, если не работа?
Ну, что ж, можно официально поздравить себя с моей первой «красной дорожкой социальной жизни». Омрачает эйфорию то, что ступить на неё стало возможным только в арендованных туфлях от Loriblu. И дело не в том, что мне придётся вернуть все вещи, к которым я успела испытать симпатию, — скорее всего этого никто не потребует. А в том, что факты — вещь упрямая. Я не платила за билет в эту жизнь, а въехала в неё по чужому проездному, который мне дали на время. Которое ускоряется. Не линейно, а скачками, как будто кто-то проматывает куски пленки с сюжетной ботвой.
Сон, утренний кофе, душ.
Я теряю счёт дням. Каждый — как новый выпуск реалити, где я, видимо, играю второстепенную, но перспективную роль. Мария таскает меня за собой, как безделушку — пока непонятно, дорогую ли, но всем интересно... За последние десять дней мы сменили восемь площадок: от презентации ювелирного коллаба на крыше «Рихтера» до полуинтимного раута в честь запуска астрологического подкаста, где шампанское разливали по лунным домам. Мы участвуем в контенте каких-то экспертов, перемещаемся по столице от одной студии до другой и несём факел женского просветления по ютубу. Вернее, я несу, а Мария просветляет.
В инстаграмах я фигурирую как очередная Галатея, из которой Мария ваяет то, чему вот-вот предстоит стать «настоящей» женщиной. В закрытых «телегах» сплетен пишут, что я её любовница. Что стать фрейлиной королевы можно только через постель. И что сама Мария, по заданию ЦРУ, масонов и рептилоидов прививает русским бабам экстремистскую философию лесби и чайлдфри.
Светские мероприятия — это не вечеринки. Это работа. Особенно если ты в кольце камер, с микрофоном от PR-департамента и пресс-релизом, который все притворяются, что читали. По факту — площадка для самопрезентации и сделок. И по нарядам сразу видно, у кого стилист московский, а у кого на удалёнке.
Вижу этих инфлюенсеров и экспертов «по всему» вблизи без ретуши и склеек. Утренние медитации у них чередуются с закрытыми даркпати для своих, посты о «жить в моменте» — с закулисной истерикой из-за проваленного запуска или слабого охвата. Люди с миллионами подписчиков в реальности едят из пластиковых контейнеров в гримёрке, обсуждая, где дешевле ботокс, и кто из коллег не спонсирует себе лайки.
Меня закручивает. Сначала я делаю вид, что наблюдаю со стороны. Потом — что иронизирую. А потом ловлю себя на том, что у меня уже два чёрных платья на смену и я не путаюсь в названиях вин. Уже не боюсь стоять посреди зала в одиночку — знаю, как встать, чтобы казаться занятой и хорошо получаться на фотках хроникеров. Шум стал фоном, на котором звучит мой новый голос. Привычки старой жизни смахиваются, как уведомления в телефоне, на которые я всё забываю ответить.
Алка пишет, но я вижу сообщения слишком поздно. Ответы на мамины «ты как?» — сухие и редкие: «Норм. Всё ок». И всё. Иногда чувствую укол вины, как будто вышла за хлебом и не вернулась. Даю себе слово, что завтра обязательно всем позвоню. Но… потом мы с Марией заходим в «Депо», садимся в кресла под пальмой. К нам сразу подходит официант — не к соседнему столику, не туда, где мужчина в шарфе за сорок тысяч, а к нам. Словно её взгляд прошёл сквозь время и бронь.
— Тебе сладкое или что-то, чтобы забыться? — спрашивает она и не ждёт ответа. — Принесите нам два бокала белого и что-нибудь, где есть трюфель.
Я смотрю по сторонам. Женщины с идеальными волосами и прямыми спинами едят пасту с морепродуктами так, как будто они этому специально учились. Мужчины пьют виски и строят в планах финансовые пирамиды. За соседним столиком парень в оверсайз-пиджаке читает «Антихрупкость» Талеба, всем видом сообщая, что не просто так открыл книгу наугад. Тут всё немного понарошку — и оттого особенно реально.
— Ты думаешь, они все пришли поесть? — говорит Мария, наклоняясь чуть ближе. — Нет. Они пришли быть замеченными.
— Согласна. Читать Талеба на публике — всё равно что делать планку в центре зала: вроде полезно, но все понимают, что ты выделываешься.
Я знаю, Мария мной довольна, я её развлекаю. Она не говорит это прямо, но я чувствую это кожей. Двадцать дней в её компании пролетают с реактивным гулом. Я даже не уверена, были ли среди них понедельники или мы просто курсируем из пятницы в субботу и обратно перебегая между эфирами и арт-пространствами. Для разговоров тет-а-тет нет ни времени, ни условий. Но когда в этой карусели неожиданно возникает короткая остановка, как эта сейчас, я решаю задать вопрос, который давно требует внимания.
— Мария, — говорю осторожно, ковыряя вилкой листья салата, — а можно мне… как бы это… инструкцию к Александру? Ну хотя бы базовую.
— Думаешь, он шумит или может потечь снизу? — Мария даже не смеётся, просто приподнимает бровь.
— Я думаю, что знаю про него меньше, чем про состав этих сашими. А он, между прочим, собирается меня рассматривать на предмет… пригодности. Можно хоть в общих чертах — что он за тип?
Мария на секунду отводит взгляд, будто проверяет, нет ли поблизости лишних ушей, и медленно подносит бокал ко рту. Я уже знаю это движение: сейчас будет что-то на пафосном.
— Он не просто тип, Слава, а архи-важный тип с определенными вкусами.
— В смысле, гурман? — пытаюсь уточнить.
— Shadow. Из тех, кто любит наблюдать за реакцией и процессом.
— Извращенец? — уточняю я с тревогой.
— Скорее коллекционер, — отвечает она. — Ему важна индивидуальность. Если ты будешь играть в фасад, скорее всего, провалишь миссию. Вокруг таких мужчин десятки женщин, а то и — сотни. Им легко выбрать любую. Твоя задача не быть той, кто хочет быть выбранной. Если хочешь совета — будь собой, настоящей, не старайся понравиться. Пусть он захочет узнать, что внутри…
— Я как раз не уверена, что хочу этого, — бурчу тихо в бокал и хмыкаю, — А если внутри бардак?
Мария чуть улыбается:
— Тогда главное — не оправдывайся за это. Это не бардак, а творческий беспорядок. Так ведь, Клава Космос?
Я тихо смеюсь. Салат снова приобретает вкус.
— Слушай, а можно уточнить? — говорю, откидываясь на спинку кресла. — Мне бы по-человечески понять: он хотя бы симпатичный? Ну, или хотя бы не пугающий?
Мария поднимает бровь.
— То есть?
— Ну ты же знаешь, как это бывает... Большие деньги — это почти всегда плюс тридцать килограммов и минус подбородок. Или, наоборот, минус вес и плюс подагра. У всех богатых мужчин либо проблемы с ногами, либо с телом, либо с эмпатией. Иногда — комбо. А я, конечно, взрослая и развитая, но не настолько, чтобы спать с жабой. Даже если в душе он… арабский принц.
Мария улыбается. И в ней столько профессионального понимания, что сразу ясно — она сама это проходила не раз.
— Он… выглядит соответствующе.
— Это «соответствующе» — как? Как в Тиндере, где ты ставишь лайк, пока не увидела фото в полный рост?
— Слава. Он не жаба.
— Уже легче. А принц?
— Принц — это в сказках. Александр — нормальный мужик. Богатый, с заморочками. Уважает химию и в личных отношениях, и в бизнесе. Из явных странностей, пожалуй, могу отметить только это обращение «мессир». Но это даже в порядке нормы для людей его статуса. Я знала одного сибирского бизнесмена, который криминальный псевдоним превратил в фамилию.
— Всё, беру, — поднимаю руки. — Слава богу, не подагра.
Мы обе смеёмся. Теперь и вино, как будто, становится чуть вкуснее. А вечер — немного тревожнее, потому что до встречи с «мессиром» их осталось всего два.
Естественно, я забываю позвонить подруге и на следующий день. Да и времени нет — фотосессия в спортзале в Сити. Потом сразу съёмки для рекламы добавки с коллагеном. За десять дней у меня плюс полсотни тысяч новых фолловеров в инстаграм15[15] и минус сантиметр в талии. Полина руководит моим контентом, потому что если бы мне ещё и этим нужно было заниматься, я бы не вывезла. После двух тысяч комментариев про мою жопу, стрижку и брови, я перестала в них заглядывать и запретила себе мониторить сплетни. Что это, если не работа? Слово, которое звучит как наказание?
Утро начинается с Зеркала. Мария рекомендовала не злоупотреблять и придерживаться графика «день через два», постепенно увеличивать время паузы.
Я пока не могу. Всё кажется, что при такой активной социальной жизни в обычном зеркале увижу себя опухшей, помятой и с прыщами. Подключение к «центру силы» даётся в целом легко, но так же легко я его потом теряю, стоит только начать по старой привычке всё анализировать и подвергать сомнению.
А поводов достаточно. Например, София, с которой мы встречаемся слишком часто, чтобы делать вид, что не замечаем друг друга. И странно, что Мария до сих пор нас не представила. При том, что знает, как я смотрю. При том, что сама рассказала мне их с Максом историю. При том, что настояла, чтобы я писала для «Литхаба» именно об этом, и даже сняла с меня редакторскую боль, наняв двух литературных рабов, которые из моих голосовых делают продаваемую прозу. «Шарман!», как говорит Мария. Копирайтер, у которого есть копирайтеры — это как адвокат, у которого есть адвокаты.
И всё бы ничего, но когда я в четвёртый раз подряд вижу, как София заходит в кабинет Марии после ужина и выходит только под утро — уже не до шуток.
Она всегда где-то рядом на мероприятиях, но никогда не попадает в объективы камеры. Держит дистанцию, если Мария в центре внимания, а потом я вижу как они стоят вне софитов слишком близко друг к другу и о чем-то шепчутся или проходя мимо, едва заметно соприкасаются ладонями, — думают, что ни разу не палятся. Улыбаются они тоже как-то синхронно. У меня при этом перехватывает дыхание — то ли от ревности, то ли от паранойи. Если бы Мария была моим мужем, я бы заподозрила неладное.
Я, конечно, обесцениваю это чувство — «ну, бывает, на женской энергии переклинило». Но внутри щёлкает. Причём не выключатель, а что-то типа предохранителя. Потому что если всё, что говорила Мария, — правда, и Макс действительно нарцисс-манипулятор, сгубивший немало женских душ, то кого она сейчас спасает? Или с кем сводит счеты? И какая тогда в этой комбинации роль у меня?
Крутимся мы вокруг этих троих как в танце. Точнее — как в танго: шаг — пауза — шаг — уклонение. Я — наблюдатель, но с каждым днём всё ближе к сцене.
И вот на следующий вечер я сажусь в машину и вижу, что внутри уже сидит София. Мероприятие, естественно, культурное — презентация нового отечественного глянца, всё как обычно, мы, как всегда — в чёрном, только в этот раз отправляемся без Марии. Она предупредила по телефону, что присоединится позже — у неё личная встреча. А нам, мол, проще поехать вместе.
Я захлопываю за собой дверь, натягиваю ремень и мысленно собираюсь: «Ну, начнём этот дружелюбный спарринг».
София кивает, сдержанно, чуть напряжённо. Я улыбаюсь так, будто ничего не замечаю. Минуты три едем молча. Потом она первой нарушает тишину:
— Нравится искусство?
Тон нейтральный, каким обычно начинают беседы из вежливости, но сам вопрос, скорее всего, задан с искренним интересом.
— Смотря какое, — пожимаю плечами. — Если изобразительное, то я предпочитаю понимать где у кого что. А вообще, я больше по литературе. Люблю читать чужие мысли, и чем они глубже — тем лучше.
София чуть поворачивает голову, вижу на её губах лёгкую улыбку.
— Значит, ты за содержание?
— Ну да… а ты про какое искусство, извини? Я сейчас вдруг подумала, что, может ты про то самое, которое теперь у нас общее?
— Именно, — кивает она, — я до сих пор не знаю как это назвать по-другому. Это ведь не то, что можно повесить на стену.
— Я про себя это называю курсом по выживанию женщины в патриархальном мире.
— Маша тоже так говорит иногда.
«Маша»… у меня даже ёкает в солнечном сплетении. Это не то имя, которым называют коуча или наставницу в разговорах. Это имя из школьной столовки, из записки «Маш, давай аглебру прогуляем?».
— Значит, ты давно знакома с Марией? — спрашиваю я и старательно не подаю вида, что это не праздный вопрос.
— Уже год, наверное. Да, около того. — София улыбается. — Но на постоянной основе — меньше. Я долго не решалась подойти ближе…
— Эм, — получается, тогда, на лестнице в Берлиозе, — помнишь? Вы с ней уже были знакомы?
София быстро отводит глаза, закусывает губу. Кажется, я приоткрыла дверь в чью-то красную комнату! Получается, они знали друг друга и уже довольно плотно общались в тайне от Макса. Или он тоже уже знал? Какая-то Санта Барбара получается...
— Да, получается, — вздыхает София будто в ответ на резюме.
— София. Верно? — спрашиваю я. Из вежливости, конечно. Она знает, что я знаю как её зовут. Она моё имя тоже знает.
— Да. А ты Слава.
— Знаешь, я думаю нас с тобой свели сегодня не случайно. Возможно, у тебя есть ко мне вопросы? Потому что у меня есть один. Или даже два.
Она смотрит прямо — кажется, я попала в точку. Не знаю, сколько нам ещё ехать, поэтому перехожу сразу к делу:
— Что может связывать молодую, красивую девушку, у которой муж как с обложки любовного романа, с главной жрицей стратегического соблазна? Ты же уже вытащила свой счастливый билет…
София на секунду сжимает губы, но почти сразу кивает, как будто специально готовилась к этому разговору.
— Макс. Именно он. Именно потому, что он такой... Мои личные пятьдесят оттенков страшной сказки…
Я не знаю, что сказать. После таких ответов нужно молчать и не перебивать, чтобы не спугнуть.
— Да. С такими как Макс сначала теряешь голову, а потом всю себя.
— А Мария помогает тебе найти себя обратно?
— Можно так сказать, — кивает София. — Я попросила её помочь мне разлюбить мужа.
— Разлюбить? — переспрашиваю я, не скрывая удивления. Кажется, это не то слово, которое я ожидала услышать в таком контексте. — То есть… ты хочешь уйти от него?
София поворачивает голову к окну, но не уходит в себя — просто делает паузу.
— Просто уйти — это, как выяснилось, самое бестолковое. Он всё равно будет рядом, в голове. Мария сказала, что я путаю любовь с мазохизмом. Сказала, что если я хочу вырваться — мне надо войти в игру по-настоящему. Но по своим правилам. Не зависеть, а включиться. Когда перестаёшь быть жертвой — он теряет власть.
Машина мягко поворачивает, тормозит у светофора. Водитель кашляет. Один раз, негромко, но с какой-то странной выразительностью, похожей на метку. Чёртова паранойя! В голову тут же залетает мысль: а не пишет ли кто-то наш разговор? Ну так… для архива. Мало ли, эта машина может быть не просто транспортом. Вообще не удивлюсь, если тут камера в лампочке и микрофон в обшивке.
Я смотрю на Софию — мол, ты тоже это слышала? Но она будто не замечает ничего подозрительного, сидит спокойно, смотрит в окно.
И вдруг — поворачивается ко мне.
— Только… одно не даёт покоя, — говорит она почти шёпотом, как будто знает, что у салона есть уши. — Мне кажется, у тебя тут какая-то роль. Просто я не понимаю — какая.
— Ты знаешь, — шепчу в ответ, — у меня аналогичные ощущения…