Глава 23. А город пил коктейли пряные, пил и ждал новостей…
На входе в издательский дом пахнет Dior и дезинфекцией — наверное, кто-то решил, что высокий стиль нуждается в санитарной обработке.
Меня это почему-то успокаивает. Запах чистоты с претензией на бренд — идеальный фон для параллельной реальности. Всё происходящее напоминает сюрреализм в действии. Я, вообще-то, люблю этот жанр. Особенно лёжа, с книжкой Магриса или Борхеса в руках. Но одно дело — отдаваться абсурду в безопасном месте — дома, и совсем другое — бродить по «Саду земных наслаждений» Босха на шпильках, от которых подгибаются колени.
Презентация нового отечественного глянца под названием «СОФИТ» проходит с пафосом, как и положено в стране, где глянец — это не бумага, а отполированное фильтрами эго. Все кричит: мы будем писать про важное и актуальное! И все спешат встать у брендволла и сказать что-нибудь в микрофон.
Я узнаю некоторые лица только потому, что все они по очереди мелькают на первых полосах телеграм-сплетен. Вон один медиа-магнат, засветившийся в недавнем скандале с избиением любовницы. Дал интервью Собчак — теперь ходит по тусовкам — раздает автографы. А вот бывший секс-символ федеральных каналов — теперь политрук в телемарафонах. Вот певица с лицом, которое раньше двигалось, а теперь — инвестиция. И Киркоров, конечно, куда без него? Сегодня «король поп» в мундире с бриллиантовой брошью и под руку с женой владельца ритуального бизнеса — ныне светской львицей, у которой, оказывается, шелушится нос.
Улыбки в камеру как для рекламы зубной пасты, а вне объектива корчат друг другу снобские фейсы и торопливо поправляют пересаженные волосы. Впрочем, публика соответствует названию издания. Люди, которых я раньше видела только в сторис, здесь — на расстоянии вытянутой руки. И на самом деле под вечерними огнями блестит не лоск, а хайлайтер, но стоит только выйти из луча софита, как сразу видны три слоя тоналки и перебор с филерами.
Похоже на фейковый борт суперджета: внутри белая кожа, дерево и ледяное шампанское в бокале, а за иллюминатором — промбаза в Ховрино, — пять тысяч в час. На этом фоне всё настоящее выглядит случайностью. Как вылезшая лямка лифчика из-под вечернего платья Волочковой. Вот она — как раз демонстрирует шпагат хроникерам и кто-то за моей спиной стонет от эстетического шока. Не уверена, что от восторга. Скорее — от испанского стыда за эпоху, в которой талант давно заменили растяжкой.
Я держусь на расстоянии. Позиционируюсь как светская женщина без обязательств. Пару раз прохожу мимо столов с канапе, один раз даже беру бокал просекко. Для равновесия и чтобы пальцы не дрожали.
Где-то среди всех этих «звезд» и софитов София. Мы не успели договорить — разговор прервался ровно в тот момент, когда дверца машины открылась и нам пришлось снова надеть лица. А потом — вспышки, музыка, официанты с подносами. Мы растворились в богеме незаметно, как кристаллики сахара в коктейле: быстро и без следа.
Сейчас бы просто подойти к Марии и выдохнуть: «Слушай, давай ты всё выложишь как есть. Что я тут делаю, зачем и кто за всё это платит?» Ещё чуть-чуть, и я спрошу у первой попавшейся хостес: знает ли она уже — кого я всё-таки играю в этом спектакле? Или это только мне не до сих пор неизвестно? Потому что это постоянное «не знаю, можно ли» — как пункт в договоре мелким шрифтом: вроде подписала, а теперь боюсь сболтнуть лишнего. То ли София не в курсе, то ли делает вид. А я, как дура, между строк читаю то, что, возможно, вообще не печаталось. Это неведение слегка выбивает из равновесия. А каблуки и без того намекают, что вертикаль — не моя основная плоскость сегодня.
Я вытягиваю шею в надежде увидеть над толпой бритый затылок Полины. И как ни странно — сразу вижу. Беру курс на «don't fuck my brain», двигаюсь сквозь толпу, как через желе с блестками. Меня дважды задевают плечами, один раз едва не сносят сумкой с логотипом «самого трендового бутика апреля». Уворачиваюсь чудом — точнее, мышечной памятью, — спасибо йоге и тренировкам в спортзале. Третий раз везёт меньше: я врезаюсь в спину какому-то хохочущему инфобизнесмену в лакированных туфлях. Мой бокал вздрагивает, просекко с бодрым шипением прыгает наружу, окатывая мне руку и часть платья. Пятна тут же расплываются по ткани.
— Ой, какая неприятность! — пищит кто-то.
Я машу рукой, типа: «Всё нормально, просто освежила образ. Это у нас такой дресс-код, мне не привыкать». Но внутри всё сжимается — липкая ладонь, мокрый подол, на лице натянутая улыбка, в голове — трещина, в которую хочется провалиться. Или выйти на воздух, на балкон, на обочину глянца, но здесь даже балконы, похоже, бутафорские.
Протискиваюсь к Марии между двумя вспышками. Она позирует у брендволла рядом с каким-то длинноволосым мужчиной в костюме цвета фисташки — тот пытается приобнять её за талию, Мария вежливо уходит плечом, не теряя кадра. Я подбираюсь сбоку, как будто хочу что-то сказать Полине, которая параллельно снимает сторис. Фисташковый отходит сам — переключается на какую-то более значимую персону.
Мария поворачивается в мою сторону сначала головой, затем корпусом. Вижу, как её взгляд скользит по мне сверху вниз, фиксируется на подоле.
— Что случилось? — тихо спрашивает она, почти не шевеля губами. Голос ровный, но не ледяной. Скорее — заботливо-профессиональный.
— Просекко. Самоубийство на скорости. — Я киваю на платье. — Я вроде держалась, но шампанское решило иначе.
Мария на секунду сжимает губы, потом чуть наклоняется ко мне, будто хочет что-то сказать на ухо. Вместо этого кладёт ладонь мне на локоть и мягко ведёт в сторону, подальше от камер.
— Не драматизируй. Просто повод сменить обстановку, — говорит она. — Поезжай в особняк. У тебя завтра ответственный день, лучше выспаться.
— Подожди, — тихо перебиваю. — Мария, я просто… Можешь объяснить мне… София — в курсе? Она что-то знает про…
— Что именно? — Мария чуть склоняет голову, голос по-прежнему мягкий, будто она ведёт медитацию, а не загоняет меня в угол.
— Про роман, — выдыхаю я. — Про то, что мы с тобой, ну… не просто так обсуждали историю с Максом. Что это не абстракция, а рабочий проект, в котором задействовано сразу несколько человек. Включая моего редактора. Я хочу понимать границы. Что я могу говорить, а что — нет. София знает, что я знаю?
Мария молчит на полсекунды дольше обычного. Пауза с налётом значимости. Профессиональный приём, отмечаю я про себя. Прекрасный способ дать собеседнику услышать свой собственный голос и… засомневаться.
— Слава, у нас с тобой свой договор. У меня — свои договорённости с другими участниками. Но то, что ты чувствуешь себя неуверенно, — это нормально. Это значит, что тебе важно сделать всё правильно. А не показаться правильной.
Отработала возражение. Успокоила, завернула в заботу, вставила метафору про ценности. Пять баллов, мастер-класс для коучей среднего уровня.
— Я просто не хочу выглядеть дурой, — честно говорю я. — Или, что хуже, пешкой. Потому что если я здесь не одна такая в тумане, то ладно. Но если единственная — то, извини, я хотя бы фонарик себе потребую.
Мария улыбается. Почти тепло. Как будто я озвучила именно ту фразу, которую она ожидала.
— А если это туман, в котором рождаются новые маршруты? — спрашивает она. — Иногда то, что кажется дымкой, на самом деле — поле возможностей. Просто ты ещё не дошла до того поворота, где всё раскроется.
— Очень изящно, — бурчу. — Почти не раздражает.
— Ты устала. — Она мягко касается моей руки. — Я зря тебя сегодня вытащила из дома. Возвращайся в особняк. Прими ванну. Завтра важный день. И тебе нужно быть не просто в форме — тебе нужно быть собой. А для этого иногда стоит выключить всё внешнее.
Ага. Сказала ведь: мастер-класс.
Я киваю. Потому что спорить бессмысленно. Потому что да, я устала. И потому что стоять здесь, с липкой ладонью и пятном на подоле, рядом с той, к которой тянутся и объективы, и руки, и София — тоже где-то рядом — это, мягко говоря, не лучшая точка сборки. Всё равно что стоять у выхода из клуба, пока твоя подруга танцует с парнем, который вчера держал за руку тебя.
— Окей, — говорю. — Я поеду. Но… — я всё-таки не выдерживаю, потому что если сейчас не спрошу, потом буду сама с собой репетировать этот вопрос в зеркале. — Мне нужно знать сейчас — могу я не строить из себя Донцову под прикрытием. Она знает?
Рыжая не отвечает сразу. Просто смотрит не моргая, похоже — выбирает какой из ста версий правды со мной делиться.
— София… знает не всё. — Мария произносит это спокойно, но с осторожностью, как будто мы стоим на пороховой бочке, одно лишнее слово — и будет салют. — Но она знает ровно столько, сколько выбрала знать сама. Понимаешь?
Внутри — ступор. То ли поняла, то ли не хочу понимать. Потому что если человек предпочёл не знать, значит, что-то уже знает. А если знает — то я не автор этой истории. Я — часть сюжета. Возможно, запасной персонаж. Или вообще — тот, кого в титрах обозначают как «технический персонал».
Вот тут и наступает та пауза, которую в кино обычно обыгрывают долгим крупным планом.
— Тогда я прошла проверку на умение держать язык за зубами? — спрашиваю. Почти буднично. Но внутри уже вспухает лёгкое раздражение: из всех ролей мне досталась та, где надо молчать и улыбаться. Спасибо, я уже играла такое.
Мария смотрит чуть пристальнее с едва читаемой улыбкой. Как будто хвалит и предупреждает одновременно.
— Я не устраиваю проверок. Но да, молчание иногда говорит больше слов.
И всё. По глазам вижу — пояснений больше не будет. Остается только молча кивнуть, потому что… что тут скажешь. Всё предельно ясно: если бы ляпнула хоть одно слово — вылетела бы с маршрута, как участница реалити без рекламного контракта. Значит, это и был экзамен. А я даже не знала, что участвовала. Спасибо, что хоть не на детекторе лжи проверяли. Хотя, кто знает. Возможно, зеркала у Марии давно подключены к какому-нибудь духовному полиграфу или там комиссия шпионской школы тестирует меня в зоне интимных рисков. В любом случае — я его прошла. Молодец, Слава. Только почему-то радости — ноль.
В машину сажусь уже зная, что в особняк не поеду. Не хочу оставаться там с Ларисой, которая как призрак бродит по этажам, и безынициативным Никитой, у которого два режима — вкл. и выкл. Не хочу знать когда и с кем вернется Мария, потому что однозначно не усну и буду вертеться в постели, смотреть в потолок и прислушиваться к звукам. Нет.
— Гриша, не надо в особняк, — говорю я водителю. — Отвези меня в отель на Тверской, тут недалеко.
Парень поворачивает голову забыв, что меня прекрасно видно в зеркале над лобовым стеклом и мы можем смотреть друг другу в глаза, даже если формально — каждый на своём месте.
— В Сафмар что ли? — уточняет он, будто не расслышал, но на лице — лёгкая тень заминки. Не той, где человек не понял, а той, где он понял слишком хорошо.
— Да, — киваю. — Номер заказан. Всё в порядке. У нас с Марией договорённость.
Он молчит ещё пару секунд. Сопит, как будто старается поймать носом фальшь в воздухе.
— Хорошо, — говорит он наконец, нейтрально. Но я вижу, как он нажимает на кнопку на руле и делает вид, что проверяет маршрут в навигаторе.
Не факт, что поверил. Но видит, что я достаточно уверена, чтобы не задавать лишних вопросов. А это уже уровень. Машина плавно трогается с места. За окнами глянец бульваров размывается огнями, и в этой дороге есть что-то между побегом и спасением. Я не совсем понимаю — от чего именно и откуда. Но точно — не просто из особняка.
— Номер на одну ночь, — говорю я на фронт-деске. Спокойно. Как человек, который каждый день это делает.
Внутри — странное, новое чувство. Как будто я действительно могу себе позволить снять номер в отеле на Тверской просто потому, что мне так захотелось. Просто потому, что я не хочу домой. И не хочу в особняк. Хочу — сюда. В качестве женщины, которая сама решает, как и где провести ночь.
— К сожалению, свободны только два студио люкса, — говорит портье. — Один с видом на Тверскую, второй — на внутренний двор. Цена… — он называет сумму, сопоставимую с месячной арендой однушки в спальном районе.
— Конечно, — говорю я. — Давайте с видом.
Он молча кивает. Я подписываю форму, как негласный акт о признании моей субъектности, забираю корочку с ключами, иду в лифт. Всё просто. Всё красиво. Всё как будто по плану, которого не было.
Номер, конечно… Самый скромный люкс из всех возможных в этом отеле — тот, который бронируют бизнесмены из регионов, когда хотят побаловать себя после успешной сделки. Или любовницы этих бизнесменов, когда им временно разрешают почувствовать себя жёнами. Раньше я проходила мимо таких дверей с мыслью: «Зачем платить за ночь больше, чем за месяц жизни?» Сегодня — не «зачем», а «почему бы и нет».
Прохожу пару кругов по комнате. В ванной зеркало сразу подсвечивает лицо ровным светом — без намёка на беспокойство. Платье в порядке. Пятно от просекко, кажется, решило больше не позорить меня и слилось с тканью. Взгляд после двух срывов и одного недооформленного прозрения — очень выразительный. Я даже улыбаюсь. Потому что, вопреки внутреннему раздраю, снаружи — всё стабильно. Зеркало Иштар работает, даже если временно отключиться от сети.
Не хочу оставаться в номере. Я слишком красива, чтобы в нём страдать, и слишком на взводе, чтобы в нём скучать. Я накидываю пальто, подбираю сумку, проверяю, что карточка от номера со мной — их даже две, спускаюсь вниз. В бар. Хочу чего-то вызывающего. Например, коктейля с дурацким названием и вишенкой. Хочу выпить за женщину, которая сегодня свободна.
Бар, как и весь отель, слишком приличный, чтобы быть людным и весёлым. В полумраке периметра уютно устроились мягкие кресла, в центре — лакированная стойка и бармен с таким лицом, будто раньше обслуживал мировых лауреатов, а теперь разливает алкоголь гостям столицы из дружественных стран.
Я сажусь у стойки и прошу самое странное из того, что есть в меню. Парень даже не моргает — видимо, такое тут спрашивают не впервые — и через пару минут передо мной бокал с чем-то темно-бирюзовым. Ободок в соли того же цвета, на краю — сушёный лайм и бумажный самолётик, воткнутый строго под углом.
— Что это? — спрашиваю.
— «Карибский кризис», — отвечает он.
— То, что нужно. Беру.
Глоток — и сразу понятно: дальше лучше не станет. Что-то с грейпфрутом, текилой, ромом и мятой и еще какой-то ядерной ноткой. В целом пить можно, но название оправдывает градус.
Сижу, болтаю ногой, разглядываю бутылки на полках и пытаюсь вспомнить, в какой момент моя жизнь официально превратилась в сторителлинг?
Спросить не у кого. Телефон молчит, как будто тоже решил держать дистанцию. Ни «где ты», ни «ты в порядке», ни даже «вернись, мы всё простим». В какой-то момент я даже проверяю — может, нет сети. Есть. Всё работает, кроме драматургии.
Ну и ладно. Зато красиво. Не факт, что я выбрала правильный момент для эффектного ухода. Но зато момент был мой собственный. И вот теперь я сижу в баре с коктейлем под названием «Карибский кризис», делаю вид, что всё под контролем, и пытаюсь не думать о том, что завтра — встреча с человеком, которого называют мессиром. Мессиром, мать его. Нет, ну правда! Это уровень, к которому я точно не готовилась ни одной медитацией.
Мария, надо признать, молчит с профессиональным холодком. Наверняка там сейчас идут какие-то внутренние оценки: «ненадёжна», «нестабильна», «склонна к импульсивным решениям». Ну и ладно. Я тоже умею делать выводы. Например: меня раздражают полутона. Я устала ходить по сюжету, в котором все знают, что происходит, кроме меня. Хочу знать. Хочу понимать. Хочу просто услышать: «вот правила, вот ставки, вот ты». Но нет. Хочешь ясности — получи туман. Хочешь инструкций — вон зеркало, посмотри на себя, обратись к своему началу…
Я делаю ещё один глоток. Бодрит. Немного щиплет. Как правда. Смотрю на отражение в чёрном стекле айфона и, кажется, слегка начинаю себя уважать.
— Ну ты даёшь, Слава, — шепчу себе под нос. — А ещё что-нибудь можешь отчебучить? Секс с двумя мужиками? Ты ж фантазировала. Может, попробуешь?
Бар, в сущности, пуст. Пара туманных силуэтов на диванах, кто-то у окна, одинокий мужчина с айпадом и латте, и я — с бокалом и внутренним монологом. С двумя сегодня точно не получится. Не из-за морали, а потому что выбор ограничен. Достойный моего внимания только один. И это уже, между прочим, событие. За которое можно выпить.
Ещё один глоток. Поправляю свою «пикси», будто это что-то меняет, и позволяю себе рассмотреть «событие» внимательнее. Все, как я люблю: высокий, — не брюнет, но шатен, белая рубашка, ворот расстёгнут, рукава закатаны — официальный дресс-код усталости. А у этого ещё и галстук торчит из кармана, как флаг сдавшихся: мол, всё, я пас, дайте просто посидеть.
Ты ж мой бедненький!
Джеймс Бонд, который выгорел. Лицо… не то чтобы с афиши, но я на афишах вообще никому не верю. А вот ему — верю. Скулы есть. Челюсть тоже. Глаза уставшие, но сытые. Часы — хорошие. Настоящие. Ну, как-то не похож он на того, кто отоваривается на рынках с палью. Сидит, как будто только что с финиша. День, видно, был с ускорением. Не ноет, не ёрзает, не вызывает аллергии — уже победа. Тип мужчины, который просто молчит и этим не раздражает. А сейчас это, прости господи, почти сексуально.
Поглядываю на мужика и одновременно собираю в голове примерный психологический портрет. Он — тот самый тип, на которых у меня обострённая реакция. Именно такие мужчины раньше подходили первыми. Начинали разговор, делали выбор — и тем самым определяли себя в моей системе координат как самца с самыми большими рогами. Я признавала их власть за решительность. И подчинялась по ритуалу. А теперь, выходит, я собираюсь взять его за рога сама?
Мысль об этом вызывает лёгкое головокружение. Захватывает дух, как в лифте, когда кажется, что кабина вот-вот рванёт вверх.
Он даже не смотрит по сторонам. Просто сидит, слегка склонившись над стаканом с виски, как будто ведёт с ним беседу, неслышную женскому уху. Не ищет глазами публику, не сканирует зал, не проверяет, не заметил ли кто его часы. Просто пьёт.
Меня это, естественно, слегка задевает. В смысле — алло, я же тут, у меня же стильная пикси и платье, я вообще-то объект по всем канонам.
Почти уверена, что завтра буду жалеть. И осуждать. И проклинать себя за импульсивность. Но, к сожалению, к этому моменту в организме уже достаточно алкоголя для сомнительных поступков.
Делаю глубокий вдох. Это мой последний шанс одуматься. На всякий случай ещё раз проверяю содержимое сумки. Карточки от номера — две штуки. Одна — как бы основная. Вторая — как бы запасная. Но сегодня — как бы судьба.
Я встаю. Пол под ногами слегка податливый — не шатается, но и не слишком надёжен. Прохожу мимо мужика. Почти уверена, что пройду и дальше, но на третьем шаге останавливаюсь. Пульс бушует в венах, разгоняя по организму «карибский кризис». Разворачиваюсь — и почти уже в его поле.
Мужик поднимает голову. Смотрит на меня спокойно, даже без удивления, как будто ждал чего-то такого. Вблизи ничем не разочаровывает. Тот же типаж. Всё на месте. Скулы, глаза, мужская невозмутимость. Я кладу карточку от номера на стойку, заклинаю пальцы не дрожать. Голос выходит ровный, немного хриплый, хотя внутри всё гудит от напряжения:
— Агент 007, я агент 008. Жду вас в номере шесть-шесть-девять для переговоров через пятнадцать минут. Пароль — шестьдесят девять. Не перепутайте.
«Бонд» слегка приподнимает бровь. Ни улыбки, ни звука, только лёгкое, еле заметное движение ресниц, как будто тайный знак: «сигнал получен, агент. До связи».
Я поворачиваюсь к выходу. Стараюсь идти нуарной походкой. Знаю, что он смотрит вслед и от этого знания у меня сводит лопатки. Внутри уговариваю себя не бежать слишком быстро, не споткнуться, не обернуться и не начать смеяться. На каблуках, кстати, идти сложнее, когда ноги как подрагивающее суфле, а в голове грохочет танго из «Брилиантовой руки».
В номере как в танке — глухо. На этом фоне хор голосов в моей голове просто вопит. Одни упрекают: «Ну ты, конечно, даёшь. Браво. Агент 008, совсем уже того…». Другие подначивают: «Давай мол, отыгрывай до конца». Третьи просто орут как в караоке строчки песни из советской комедии: «Помоги мне… помоги мне… желтоглазую ночь позови…».
Я меряю шагами комнату. Не могу понять, что делать с собой. Сесть? Лечь? Полулечь? На спину — слишком театрально. На бок — вдруг не та сторона? Сесть — вроде нейтрально, но что делать с руками? Куда их девать? На колени? Подпёреть подбородок?
К черту. Я просто хожу кругами, как тюлень перед номером с дрессировщиком.
Меня слегка знобит. Я делаю круг по гостиной, будто это добавит уверенности. Ничего не добавляет. Смотрю на карточку от номера, вторая — у него. И вот бы он не пришёл. Потерял. Испугался. Умер. Оказался геем! Пожалуйста, пусть он не придёт. Пусть хотя бы застрянет в лифте!
Всё это, конечно, было очень смело там, в баре. А теперь я сижу в номере и думаю не про мужика. А про то, что он обо мне подумает.
Потому что, хочешь не хочешь, а этот вопрос встроен в базовую прошивку. Что он скажет? Как это выглядит со стороны? Что, если он решит, что я легкодоступная? Или наоборот — подумает, что я слишком в себе уверена и струсит? А если я разденусь не в том ритме? А если вообще зря всё это затеяла?
Знаю ведь, куда всё это ведёт. К одному и тому же тупику, где ты — либо сука, либо блядь. Если сказала «да» — ну понятно. Лёгкая добыча. Мол, сама подошла, сама дала, сама виновата. Если сказала «нет» и прошла мимо — ох, ну да, конечно, корчит из себя прЫнцессу. И вишенка на торте — даже если не сказала ничего. Даже если просто сидишь, смотришь, дышишь. Всё равно найдётся диагноз. Потому что вся их мораль — как таблица с двумя клетками. В одну ты попадаешь, если отказываешь. В другую — если соглашаешься. А что между? А ничего. Между не существует. И все эти «будь хорошей девочкой», «веди себя прилично» — просто планки, через которые ты прыгаешь за право не называться блядью или сукой.
А если так подумать — разницы уже никакой. Если ярлык вешается до того, как ты открыла рот, то зачем вообще беспокоиться, как ты выглядишь и поступаешь? Я, между прочим, завтра иду на встречу с мужчиной, за которую мне платят. Для меня формулировка «работа с клиентом» — не такая уж метафора. Так что, может, я имею полное моральное право стать блядью хотя бы сегодня — но по своей инициативе…
Щелчок.
Просто звук, после которого мир перестаёт быть внутренним.
Это ОН.
Всё.
У Девида Линча, возможно, случился бы замирающий кадр, крупный план и прочая «фильма». У меня сердце замирает. Классика. Даже не потому, что страшно. А потому что, ну камон, у кого бы оно сейчас не встало?
Я у окна. Не позирую, просто оказалась в этой точке. Кажется, всё пространство номера расставило фигуры само, чтобы ничто не мешало обзору. Он — в проёме, на границе тени и света. Я — в контровом.
Вижу: высокий. Плечи есть. Пропорции — что надо. Лицо наполовину в полумраке, но даже это не мешает различить правильный нос, ровную линию челюсти, подбородок, который хочется потрогать.
Рубашка сидит идеально. Вероятно, пошита на заказ или на мужчину, который умеет не превращаться в мешок к тридцати пяти. Да, неслучайный тип. Следит за собой. И, кажется, не первый раз заходит в номер по приглашению.
Пульс громыхает так, что кажется слышно в коридоре. Во рту — сухо, как у школьницы у доски, язык прилип к нёбу. И всё, чего я хочу в этот момент — чтобы он ничего не говорил тоже. Ни одной фразы. Ни намёка на шутку. Ни этой дурацкой неловкости, которую мужчины тащат с собой, когда пытаются перевести сексуальное напряжение в стендап.
Я буквально мысленно его умоляю: молчи. Пусть всё останется на уровне взгляда. Полутени. Взаимной догадки. Одно неудачное слово — и я либо расхохочусь, либо попрошу его уйти. Потому что всё во всей этой сцене держится именно на тишине.
Он уже в комнате. Просто проходит дальше — будто идёт туда, куда собирался. Я не двигаюсь. Похоже, меня контузило собственной дерзостью, да и не вижу смысла шевелиться. Всё и так происходит.
Хорош. Сама не верю, что всё реально. Полностью мой «краш». Плечи, рост, руки, волосы — всё на месте. Виталик, конечно, был первым собранным пазлом из всех моих фетишей. Только каждый кусочек в нём светился красным. Этот «Бонд» — следующая модель. Такая же сборка, но без багов на материнской плате. И это, возможно, именно потому, что я ничего о нём не знаю. Возможно, я сейчас как Ньютон сделала открытие в области взаимодействия материи, только сформулировать не могу, потому что возбуждена.
Агент молчит как партизан. Берётся за пуговицу рубашки, начинает расстегивать — одну, другую. Неторопливо. Типа, он совершенно не парится, никуда не торопится и вовсе не расстроится, если я вдруг передумаю.
С чего бы, правда.
Рубашка летит точно в кресло, туда же летят часы. Особенно впечатляет как уверенно он расстается с дорогим аксессуаром на виду у незнакомки. Иностранец, что ли? Торс у мужика вполне располагает к тому, чтобы посмотреть, как там у него с ногами.
Руки к ремню. Застёжка поддаётся сразу — я почему-то отмечаю это, как черту характера. Меня подкупает его уверенность — ведёт себя так, будто у него член с удостоверением ФСБ. Или даже ЦРУ.
Молнию он стягивает медленно, но не нарочно. Я очень стараюсь контролировать мимику и очень боюсь сорваться в истерический смех, глазами ищу точку, на которой могу успокоить взгляд, но упорно застреваю на линии пояса. Мне бы отвернуться, покраснеть, прикрыть лицо ладонями. Но вместо этого я просто моргаю. Один раз.
Этого хватает. Он считывает это как сигнал и идёт дальше.
Брюки и белье одним движением, спокойно, как человек, который знает, что его не зря позвали. Я делаю вид, что не смотрю, но смотрю. И да, дам всё достаточно… Даже чуть с запасом. Как будто с него и лепили штуковину у меня в тумбочке. Слишком в моём вкусе, чтобы не сглотнуть.
Я это делаю. Он это видит. И, кажется, даже одобряет и без лишнего пафоса, принимает на личный счёт.
Хорошо. Что теперь? Позвать — позвала, а дальше? Куда это? В руки? В рот? Что вообще надо делать? Единственное, что приходит в голову — повернуться спиной. Дать молнию. Открыть доступ. Отдать инициативу. Потому что теперь — его ход.
Только пусть молчит, умоляю!
Всё происходит без слов, даже почти беззвучно. Просто вжик — и дыхание на затылке чуть меняет температуру воздуха.
Платье соскальзывает вниз, я остаюсь в трусиках и туфлях. Он не торопится это исправлять. Видимо, эстет. Мужчины редко отказываются от картинки, если она работает. У них, как и у нас, свои слабоумные триггеры. Кто-то на чулки в стойке, кто-то на красную помаду. Этот — похоже, на каблуки. Ну что ж, понимаю.
Да. Отходит на шаг — сморит. Меня бьет озноб. И не от холода, а от факта: я стою перед незнакомцем голая, в одних туфлях, и всё это уже необратимо. По идее, я должна чувствовать себя уверенно. Мне повезло: ни тебе целлюлита, ни складок — генетика отработала свои инвестиции. Я даже могу позволить себе вслух говорить про принятие тела, потому что в моём случае — это не подвиг, а просто честность.
Но трясёт всё равно.
И именно это предаёт меня. Не бёдра, не живот, не попа — а дрожь. Её видно. Её не спрячешь. И я злюсь на себя не за несовершенство, а за то, что оно, оказывается, вот в этом.
Он по-прежнему молчит — святой человек — и кладёт ладонь на мою поясницу. Скользит вниз до самой ягодицы — проверяет: насколько хорошо я знакома со спортзалом. Всё хорошо. Проверка пройдена. Двигается выше по позвоночнику. По лопаткам. Ладонь останавливается на затылке. Я не шевелюсь. Сама себе поражаюсь. А если он маньяк? Сейчас свернёт шею или придушит…
Руки тёплые, кожа ловит это сразу. Как будто всё тело только этого и ждало — сигнала, что можно не анализировать, а просто впустить. Там, где скользит его ладонь, я не просто чувствую — я как будто становлюсь этим чувством. Тепло расползается от поясницы вверх по позвоночнику, поднимается к шее, как волна, которую не остановить. Он трогает спокойно, без натиска, но с интересом. Словно знакомится с картой. Не торопится пройти маршрут — ему интересно, что по краям. У меня нет ни одной причины протестовать. Ни одной причины думать...
Касается волос — чуть сильнее, чем нужно, чтобы это было просто прикосновением. Как будто говорит: «Я здесь». И всё во мне отвечает: «Да. Хорошо. Оставайся». Я не делаю ни вдоха, ни выдоха. Не потому что страшно — просто дышать в этот момент кажется избыточным.
Незнакомец мягко подталкивает меня, чуть сдвигает вперёд, но без напора — просто задаёт траекторию. Гостиничный подоконник — узкий, я упираюсь ладонями в оконное стекло. Оно холодное. Почти ледяное. Контраст с кожей — как электрический разряд: внутри всё кипит, а ладони будто в морозильнике. На секунду кажется, что я остываю — но нет. Это только усиливает жар.
Снаружи шумит бульвар. Доносится отдалённый вой сирены. И на этом фоне — его дыхание. Совсем близко, у самого уха. Уже не ровное.
Его бедра упираются мне в ягодицы, я чувствую, как он твердеет и как в этом нет ни сантиметра сомнений, одно чистое уверенное намерение. Я слегка меняю опору, выставляю ноги шире. Не чтобы угодить — просто так удобнее. Это уже не поза. Это участие и состояние. Согласие, которое не требует подписи. И когда он входит — я не замираю, не ахаю, не оборачиваюсь. Просто ловлю волну, накрывающую от копчика до затылка. И распирает изнутри не просто от возбуждения, а от того, что это происходит так, как я хотела.
Его руки на моих бёдрах — крепко, без лишнего давления, похоже, он держит и меня, и саму ситуацию. Движения становятся ритмичнее. Чуть быстрее. Но всё ещё без спешки. Он точно знает, когда мне будет мало.
Я чувствую, как начинаю терять контроль над голосом — дыхание вырывается чуть громче, чем хотелось бы, но уже всё равно. На этой стадии мне самой интересно, что я скажу: «ещё» или «стоп».
Между мной и городом — только тонкое стекло. А между мной и этим мужчиной — вообще ничего. Ни прошлого, ни обязательств, ни даже имени. Только он, я и физика. Очень базовая, очень телесная, но в данный момент — единственно важная...