Глава 24. День, когда самые разумные остаются дома
«То ли колодец был слишком глубок
То ли падала я слишком долго»
1 апреля, пятница
Виталик говорил, что во мне не хватает сексуального огня. Признавая мой ум и задницу, он не забывал добавлять, что я недостаточно горяча в постели. А теперь я лежу на мокрой простыне, и мне кажется, что вся кровать в огне.
Речь не про температуру, конечно. У Виталика всё было по сценарию с чётким распределением ролей. Никаких неожиданностей, только тщательно выверенный набор процедур, почерпнутых в порно. Понятно, почему он не нашёл во мне пламени — он не те видео смотрел.
Здесь и сейчас, в этой постели — никакой необходимости быть хорошей любовницей, а только жажда быть такой, какой я была несколько минут назад. Живой. Смелой и голодной. Готовой назвать себя той самой «блядью», если вдруг это поможет закрепить ощущение власти над своим собственным телом. Ощущения, картинки, пульс в плечах, чужое дыхание на шее — всё это ещё здесь. Как след — отпечаток на внутренней стороне бёдер.
Наверное, именно в этот момент тело знает всё, а разум — ещё нет.
И всё бы ничего, если бы не один посторонний звук. Вернее, голос, женский с поставленной интонацией, как у эксперта на ютубе.
«Женская сексуальность ведь не определяется физиологией или степенью проработки детских травм. Обстановка, контекст, уровень тревожности и уровень дохода на нашу сексуальность влияют больше, чем терапия. Парадоксально, но у большинства женщин оргазм наступает не в постели, а в момент, когда закрывается счёт и появляется то самое ощущение — что всё можно. Иными словами, право женщины на удовольствие не зависит от морали. Оно зависит от температуры воздуха, количества СМС после встречи и оплаченной аренды»…
Я улыбаюсь. Или мне кажется. Пульс всё ещё отзывается внизу живота, а голос продолжает:
«А эти ваши традиционные ценности? Если отбросить пафос — это отопление, еда в холодильнике и право не терпеть идиотов. А вовсе не набор обязанностей по полу. И, между прочим, право женщины на удовольствие — тоже часть культурного кода. Просто это почему-то никто не спешит вписать в Конституцию!»
Я чувствую прохладу где-то сбоку, лёгкое движение воздуха. И тот самый голос, который я только что слышала:
— Слава.
Открываю глаза. Свет режет, но не больно.
Мария смотрит сверху вниз с тревогой. На ней пальто. На мне только покрывало.
— Ты как?
Хочу сказать что-нибудь вроде «в норме», но понимаю, что это будет неправда на всех уровнях. В норме — это как раз она. А я… я пока даже не поняла, в какой плоскости нахожусь и где.
Она тоже молчит. Не садится, не торопит. Просто стоит, как будто даёт мне возможность самой выбрать, из какой версии себя я хочу сейчас говорить. Из той, что лежит голая под покрывалом, или из той, что вчера вышла из бара, оставив совесть на стойке вместе с карточкой от номера.
Постепенно поднимается знакомая рябь — та, что приходит перед очередным скачком осознания. Или перед паникой, когда не знаешь, что именно наступит сейчас. Варианты поведения бегут по внутреннему экрану: можно сесть, обернуться, начать объяснять. Можно сделать вид, что ничего не произошло. Или что произошло, но в пределах допустимого.
— Как тебе ночь свободы? — говорит Мария наконец. В голосе ни упрёка, ни оценки. Кажется даже — это не вопрос, а зацепка. Чтобы я могла выбрать — зацепиться или промолчать.
Да я бы ответила. Но в горле сухо. И в голове тоже. Мокрой остаётся только телесная память. И именно потому, что она не требует признания, я начинаю подозревать: это тоже был тест. Или, хуже — наблюдение. Слепой эксперимент. Где я — и реагент, и продукт реакции. $вязано ли это как-то с «мессиром-алхимиком»? Наверняка, да. Я уже ничему не удивляюсь.
Она по-прежнему не садится. Просто стоит и говорит почти буднично:
— У нас в «Нирване» бронь. Завтрак, процедуры. Машина уже ждёт.
Пауза. Не давящая, но с направлением.
— Одевайся и спускайся. Я в машине.
Вот вроде ничего особенного. Но я слышу — не хочет, чтобы я задерживалась. Или, может, не хочет, чтобы я оставалась одна с этим состоянием дольше, чем полезно. И это в её стиле — не разбирать мое поведение, не успокаивать, а включить режим «собираемся, выезжаем». Чтобы я, пока прихожу в себя, сделала выводы. И почему-то именно от этой сдержанной нормальности мне хочется сесть на пол и разрыдаться. Но я, конечно, этого не делаю.
Просто начинаю искать платье.
Оно обнаруживается там, где пало вместе с трусами. Туфли под кроватью. Судя по сбитым простыням — все было не сном. Хотя, тело и не даёт в этом усомниться. И финальным аккордом, как подтверждение — часы на кресле. Я беру их в руку и реальность медленно доходит до мозга. Ну вот, не приснилось. Официально нарекаю секс с незнакомцем «Карибским кризисом».
Вчера это казалось дерзостью, почти подвигом. Сегодня — документальным подтверждением того, что я, взрослая дееспособная женщина, действительно позвала незнакомого мужчину в номер. И это не метафора, а факт, который можно взять в руку и послушать — как он тикает.
Собираюсь. То есть делаю вид, что знаю, в каком порядке происходят действия после ночи безумия. Натягиваю платье, кое-как приглаживаю взъерошенную «пикси». В зеркало даже не хочу заглядывать, там сейчас слишком прямая речь.
Часы, между прочим, видно, что дорогие. Такие не забывают случайно. И первое, что приходит в голову — он оставил их нарочно. Может, чтобы потом вернуться. Или, наоборот, чтобы предъявить. Сценарий в духе «а теперь она их не отдаёт». На этой мысли я сама себя и ловлю: серьёзно? Это же не шоу Малахова, и мужчина — точно не из тех, кому нечего делать.
Вторая версия — уже ближе к реалиям: может, так он решил со мной расплатиться. Вполне джентльменский жест, если бы не был таким… безличным. Ну мало ли, может, кэша не было. Или его этика не подразумевает обмена номерами, только подарки на выходе.
Я смотрю на циферблат. Мысль проверить модель и цену приходит сама собой — не из жадности, а из чистого, почти академического интереса. Сколько стоит ночь самоутверждения по-новому? Но пальцы не тянутся к телефону. Слишком быстро я соскальзываю в ту самую зону, где всё уже не про страсть, а про расчёт. А мне туда не хочется. Ни сейчас, ни вообще.
Тем более, я читала Чехова. Если в первом акте на кресле остаются часы, в третьем они либо взорвутся, либо встанут. И, зная мою драматургию, второй вариант даже страшнее.
В голове начинается карнавал. Только что была тишина, почти философская. А теперь — парад версий. Каждая громче другой. И все про одно и то же: как бы это выглядело, если бы кто-нибудь знал...
Алка хохотала бы минут десять, потом сказала: «Ну хоть не на карту скинуть просила». Мама, если бы услышала — перекрестила бы экран, выдохнула «ну ты же не такая», а потом спросила, не замёрзла ли я в одних туфлях и не дуло ли из окна. Виталик — этот вообще взвыл бы. Не от ревности, конечно. А от диссонанса. Он-то думал, что я умею только грамотно ставить запятые и обсуждать кино Тарантино. А вот если бы увидел меня вчера у окна, возможно, впервые в жизни заткнулся бы.
В «Нирване» всё как в раю для женщин с шестиразовым питанием и личным астрологом. Белые халаты, воздух с нотками чего-то дорогого и непонятного. Пространство говорит: «расслабься, за все заплачено». И я расслабляюсь, потому что это сильный аргумент.
Меня подключают к сети тихого обслуживания. Сажают у окна, заворачивают в полотенце и подают завтрак, даже не спросив. Миска с кашей, зелень, яйцо, какой-то безупречный тост, сделанный, видимо, на косточковом масле из благословлённых оливок. Съесть это всё — значит признать, что ты существуешь. Я не собиралась. Просто делала вид, что пробую. Очнулась — тарелка пуста. Аппетит, оказывается, как и вина — приходит во время еды.
— Ты хорошо проголодалась, — произносит Мария, проходя мимо. Спокойно. Даже нежно. Но я слышу запятую в конце этой фразы, и всё, что после неё, мне, кажется, известно.
Щёки пылают. Ещё чуть-чуть, и можно будет жарить на них перепелиные яйца. Впрочем, румянец мне, как ни странно, идёт. Эту мысль я оставляю себе, как успокоительное перед встречей с мессиром. Но сначала — тело. В «Нирване» это знают лучше, чем психологи и шаманы вместе взятые.
После завтрака — парная и бассейн. Всё строго по сценарию «спасите женщину от самой себя». В сауне жар как у моей совести, но потеть легче, чем думать, поэтому я не возражаю, а бассейн вообще — идеальный способ сделать вид, что ты переродилась. Прыг — и как будто смыла с себя стыд. Ну или хотя бы размазала.
Массажистка Рита с сильными руками и голосом инструктора по йоге без слов укладывает меня на стол, и дальше всё происходит без обсуждений: движения точные, давление — ровно на ту границу, где боль ещё воспринимается как польза.
Мысли, конечно, не спрашивают разрешения. То мессир всплывёт в голове со своей тенью, то ночной эпизод — без лица, но с подробностями. Мелькает: этично ли после такого «позора» сразу идти на свидание? Не блядство ли это уже в техническом смысле? Но тело, словно зная, чем всё закончится, плавится под сильными руками Риты и переводит вопросы в разряд ненастроенных волн. Мол, потом подумаем. Сейчас — приём сигнала удовольствия.
Стилист «Нирваны» тоже работает молча, без кривых ухмылок в зеркало. Профессионал, явно не первый раз видит женщин, переживших культурный коллапс на уровне личной драмы. У него на лице написано: «ты не первая, ты не последняя, и вообще, мадам, держите голову ровно».
Обед здесь как дипломатический приём у Будды: всё красиво, сбалансировано и не вызывает желания спорить. Нас сажают в отдельный зал с видом на внутренний сад с прудом, где даже уточки плавают с духовной целью. Еда возникает по интуиции персонала, отточенной до уровня ясновидения. Я получаю что-то зелёное, горячее, полезное. И, к своему удивлению, всё это не раздражает.
Мария пьет чай и смотрит на уточек. Я молча жую какую-то восточную сладость. Мелькает мысль, что она оставила меня вчера не потому, что не знала где я. А потому что хотела посмотреть, как далеко я зайду.
До встречи четыре часа. Я считаю, что достаточно пришла в себя, чтобы задать вопрос, который давно напрашивается.
— Ты обещала научить меня угадывать «кинки»… Забыла?
Она поворачивает голову, ставит чашку на блюдце. Я к этим паузам привыкла. Сейчас будет что-то на «манипуляторском».
— Слава, я думала, женщинам, которые знают, что делают, инструкции не нужны?
Что и требовалось доказать. Тонко подловила. Ладно, пусть будет по-твоему, я ведь тоже кое-что умею.
— Да не нужны мне инструкции, — я машу рукой. — Мне мастер-класс. Что ты там своим адепткам впариваешь? Как считывать тайные желания господина по цвету галстука?
— Слава, — Мария качает головой, — ты же понимаешь, что этому невозможно научиться. Нет такого предмета. Нельзя угадать. Можно допустить.
— Это как?
— В прямом смысле. То, что ты можешь ему позволить — чаще всего именно это он и хочет.
В её исполнении даже эта шизология звучит как сводка с биржи. Я сжимаю губы. Мария продолжает:
— Вот Яблочко твой. Что бы ты с ним делала, если бы не была скована моралью?
Я откидываюсь в кресле, морщу лоб.
— Троллила бы. Ласково. Дразнила бы на грани и не подпускала близко. Просто так. Чтобы знал своё место.
— Вот! В точку. А он потом трахает свою пухлую, податливую сотрудницу, а представляет тебя. Понимаешь?
Я киваю. Понимаю. Не до конца, но направление улавливаю. Мария, как всегда, говорит так, будто подбрасывает ключи к квартире, в которой я ещё даже не была.
— Этому невозможно научиться, Слава, потому что это уже есть. У тебя. Вот здесь, — говорит Мария и никуда не указывает, но и не надо. Я и так понимаю, где. — Вот оттуда и идет вся информация. Вот увидишь. Он приятный дядька. Умный. Пообщаетесь на отвлеченные темы. Я думаю ты сразу поймешь, что позволить ему можно многое. И вот самое-самое, что ты можешь допустить — то и будет его желание. Но ты в праве этого не давать. Это очень просто работает. Просто никто не замечает. Все заняты поиском волшебной таблетки и готовы платить за то, что у них перед носом. Масоны, иллюминаты, глубинное правительство — это все фейки, заслоняющие то, что этим всем по-настоящему управляет.
— То есть… ты хочешь сказать…
— Да, дорогая. Именно это я и говорю. Наша женская суть — желание получать наслаждение. Думаешь, почему в некоторых радикально-патриархальных племенах до сих пор практикуют женское обрезание?
Я моргаю. Машинально хватаю чашку.
— Одни боятся, что мы вытащим из них их пороки, тайные желания и начнём играть на них, как на рояле. Другие поддаются и ломаются. А есть те, кто понял: не надо бояться, и не надо прогибаться. Надо взять эту энергию и превратить в деньги, а деньги — во власть.
Кажется, я начинаю понимать, о чём она. Про баланс. Не борьбу, а соразмерность. У неё ведь сзади, прямо у основания шеи, тату — круг, разделенный волной на чёрное и белое и точки — сегодня увидела в сауне. Может, это не просто модный символ из пинтереста для «осознанных», а знак качества?
— Ясно. — Я киваю. — Вести себя естественно и при этом не забывать играть роль. Обожаю двойные стандарты, которые выглядят как мудрость.
— Можно быть собой. Просто помнить, что это тоже игра. Слава, уверяю, у тебя сегодня будет возможность блеснуть остроумием. Сейчас просто расслабься и доверься телу.
Телу. Спасибо, я уже. Доверилась настолько, что теперь я не знаю, кто у нас главный. Стоит только углубиться в эту мысль — и вспыхивают флешбеки. И стекают искрами по нервам в то самое место, которому я не хозяйка.
Как вообще можно было… без защиты?
В голове звучит голос Алки: «Славка, ты чё, в 2005-м? Сейчас даже тиндер-психопаты приходят с пачкой презервативов и справкой из клиники». А я — здравствуй, русская рулетка на шестом этаже. С одной пулей на память. Хорошо ещё, что от случайного залёта меня бережёт моя спираль.
По дороге из «Нирваны» в особняк вспоминаю про часы, лезу в сумочку, осторожно вынимаю, так чтобы сильно не светить ими перед носом Марии.
Интересные. Видно сразу, что не паль. Стекло без царапин, браслет в порядке — в общем, хозяин с ними аккуратен. Циферблат почему-то вызывает ассоциации с Льюисом Кэрролом и неудивительно: цифры на нём слева на право и стрелки идут против часовой. Читаю: «Franck Muller, Geneva, Remember». Швейцарская память на запястье. Нет, такими часами не разбрасываются где попало и уже тем более — не забывают случайно в отеле. Ну и тот, кто их носит, явно следит за своим здоровьем, если, конечно, не злоупотребляет спонтанным сексом с незнакомками — что вряд ли. Всё-таки мужчины, у которых Franck Muller на руке, обычно либо параноики, либо разведённые отцы троих, которые давно всё поняли. И тем более странно: он тоже не подумал о защите. Или подумал — и решил, что риск того стоит?
Наверное, всё-таки надо вернуться в отель. Ну, хотя бы спросить на фронт-деске — не заявлял ли кто-нибудь о потере часов в номере 669. Было бы странно, если нет. Мужик с Franck Muller и правда не оставил номер? Не уточнил, не попросил, не заметил? Очень на него не похоже. Или я его переоценила, или он меня недооценил.
Так или иначе — надо вернуть. Я же не собиралась их брать в счёт оплаты. У меня, конечно, была фантазия, что это — подарок, но я же взрослая. И, возможно, единственная взрослая в этой истории. Просто вернуть. Просто сказать: вы забыли. Чтобы он не подумал обо мне ещё хуже. Чтобы не вышло так, что из двух вариантов — сука и блядь — я выбрала оба.
Виском чую — Мария смотрит на меня, наверное потому что я уже минут десять грызу губы и не контролирую межбровку. На автомате отворачиваюсь к окну, но чувствую, как она регистрирует все мои движения.
— Ты в порядке? — спрашивает. — О чём так напряжённо думаешь?
Я моргаю. Не то чтобы удивлена, просто не ожидала, что она озвучит то, что обычно замечает, но не комментирует. Вариантов — масса. Можно отмахнуться, можно состроить философскую гримасу, можно пошутить. Но потом думаю — а почему, собственно, только она здесь имеет право на недосказанность и туманные паузы? Дайте тоже поиграть. В конце концов, я уже не та наивная, что приехала в особняк с рюкзаком. Теперь я умею молчать когда надо и задавать вопросы так, чтобы ответы звучали как признания.
— Знаешь, сложно не напрягаться, когда ты почти ничего не знаешь о человеке, с которым сегодня встречаешься… по договору, — говорю я ровно в том тоне, чтобы можно было трактовать как жалобу, или как упрёк, или как приглашение объясниться.
Мария слегка улыбается. Опять это её «не сказать, что удивлена, но зафиксировала».
— А ты когда-нибудь знала больше? — спокойно отвечает она. — Ты знаешь фамилию своего соседа? Историю болезни того, с кем спала в студенчестве? Любимого автора того, кто писал тебе в тиндере?
Красноречивая пауза.
— Поверь, про него ты знаешь гораздо больше. Достаточно, чтобы понять главное. Всё остальное — детали. Сейчас тебе нужно только одно: расслабиться и получить удовольствие.
В голове у меня вспыхивает фраза из методички по выживанию. «Просто расслабься и получай удовольствие» — так обычно советуют жертвам изнасилования. Спасибо, Мария. Умиротворила.
Инструкции всё-таки даются. Конечно, не так, как это положено, а в общих чертах, в стиле Марии — с налётом тумана и лёгкой провокацией.
Значит, встреча назначена на девять. В одном очень закрытом клубе, название которого не произносится, а адрес не гуглится. Конфиденциальность такая, что там можно планировать госпереворот, делать ротацию элит, заключать миллиардные сделки и даже обсуждать, как лучше переписать Конституцию под собственный гороскоп. Всё останется внутри.
Так вот, клуб. Без вывески и аккаунта в Инстаграм. Где-то на Рублёвке, конечно. Где ещё?
— Владельцем, кстати, числится муж Софии, — говорит Мария, небрежно, как будто обсуждаем чей-то дачный участок. И, кажется, краем глаза всё-таки фиксирует мою реакцию.
Муж Софии. Макс. Рада за него, конечно, но не от всей души. Хотя — это вполне в его стиле. Логово для изощрённых партий, где вместо пешек — люди.
Ну окей. Закрытых клубов в Москве как скворечников в парке. По форме — мрамор, официанты в чёрном, безнал. По сути — тишина, консьерж на входе и отсутствие связи. Телефон, скорее всего, придётся отдать охране. И не потому что тайна важна, а потому что все там хотят говорить и делать то, что никогда и нигде не всплывёт больше.
Как эта информация должна мне помочь — не знаю. Возможно, просто повод подумать: не всё, что кажется личным, действительно таким является. И не всё, что выглядит случайным, происходит без разрешения.
Мария выдаёт платье — снова чёрное, тонкое, как обещание, и, судя по вырезу, с прицелом на контактный танец взглядов. Такое не надевают случайно и точно не путают с образом «я просто заехала на минутку». Я смотрю на него, как на билет в кино без названия. И вроде бы могу не идти, но интрига уже включилась. На улице первое апреля — день, когда самые разумные остаются дома. Ну, а я, как показывает практика, не из их числа.
В назначенный час я выхожу из особняка при полном параде. Макияж классический «на выход» — дерзкие стрелки и красные губы; модная пикси небрежна в нужной мере; платье, которое открывает ровно столько, чтобы оставались вопросы. В общем, выгляжу дорого. Мария провожает до двери, наверное — хочет благословить в дорогу.
Но у крыльца ни следа от Майбаха. Вместо него — типичная московская ГАЗель с надписью «Скорая помощь». На секунду я замираю: неужели кому-то стало плохо? Ларисе? Или, хуже того, это мне?
Мария улыбается — спокойно, как будто так и должно быть.
— Ну, смелее, — мягко подталкивает она, — сегодня это твоя карета.
Я всё ещё надеюсь, что это шутка. Первое апреля, в конце концов. Но от автомобиля отделяется человек в фельдшерской спецовке, и, не сказав ни слова, открывает боковую дверь. На вид обычный водитель скорой, но с неожиданно галантными манерами — подаёт руку, помогает подняться, и ладонь у него приятная.
Дверь захлопывается и всё проясняется. Никакой медицинской правды внутри: ни носилок, ни запаха хлорки. Всё выглядит как дорогая капсула для переговоров по пути. Кремовая кожа сидений, алькантара, мягкий свет, отделка деревом, ковёр под цвет обивки, в котором утопают шпильки. Отсекает от водителя матовое чёрное стекло. На столике шампанское, уже открытое. Один бокал. На двоих не рассчитано. Я сажусь, чувствую, как машина мягко трогается, и думаю: если бы у Золушки была такая «скорая», она бы не побежала с бала. Она бы осталась. Просто посмотреть, чем всё закончится. Или хотя бы — как начинается.
Объяснение спец-трансферу находится довольно быстро. Как только мы выезжаем за ворота, над головой включается сирена — приглушённая, сквозь звукоизоляцию, но вполне различимая. В окнах московская пятница, машины стоят как школьники на линейке, а моя скорая уверенно прорезает поток по выделенной. Ни один ДПСник даже не поворачивает головы.
И тут до меня доходит: это не блажь. Это логистика. Они просто решили, что я не должна опаздывать. Признаться, в этом что-то есть. Вся Москва в пробке, а я — в капсуле с алькантарой и игристым, еду на встречу, про которую почти ничего не знаю. Кроме того, что молчать нельзя. Да и говорить — тоже не факт, что поможет. Интересно, сколько ещё таких «скорых» сегодня с мигалкой везут не пациента, а девушку в чёрном платье?
Я улыбаюсь. Если раньше фраза «вызывать скорую» означала тревогу, теперь — может быть чем-то вроде приглашения на ужин. С другой стороны — я доеду быстрее. А значит, момент икс наступит раньше. И значит у меня меньше времени на обдумывания стратегии. С чего начать? Что спросить? О чём, вообще, разговаривают с мессирами? Зная себя, я могу одной фразой положить вечеру конец и расстроить планы Марии.
Но — вдох. И выдох. Если верить рыжей, всё, что нужно — это расслабиться. Телу, как минимум, это уже удалось. Осталось уговорить остальное. Так что да. Расслабиться и получить удовольствие. А дальше — будь что будет. Ну или будет, как в сказках: сначала — испытание, потом — мораль.
Место прибытия не впечатляет. Ни вывески, ни охраны в форме с лампасами, ни намёка на элитарность. Если бы не координаты и контекст, я бы решила, что это очередной медцентр премиум-класса. Сдержанная архитектура, бетон, стекло, ровные фасады. У ворот — привычная для клиник картина: скорая помощь, вторая, ещё одна… На фоне здания они смотрятся органично, будто так и надо. На КПП — вооружённая охрана, амбалы с каменными лицами и наушниками, проверка документов у водителя. Всё серьёзно, но без показухи. Несколько минут сотрудники сверяются с кем-то по внутренней связи. В машине тихо. И чем тише, тем громче у меня в груди начинает биться тревога. Не истерика, а та самая предиспытательная, как перед экзаменом, на который вызвали по особому списку.
Подъезжаем под арку. Снаружи ни красной дорожки, ни лимузинов. Просто человек — мужчина в тёмном костюме, белой рубашке и чёрной маске, скрывающей большую часть лица.
Когда дверь отъезжает в сторону, я уже готова выйти. Преодолеваю дрожь в коленях, делаю вдох — и… зависаю на выходе. Ступенька высокая, каблуки острые, хочется, чтобы кто-то подал руку — есть реальный риск подвернуть ногу и расквасить нос. Но мужчина не двигается. Стоит, как вкопанный. За прорезями маски блестят глаза. Живые, моргающие. Только тело не реагирует.
Я делаю шаг. Сама ставлю ногу на ступеньку. И сама подаю руку — мол, если это был тест на инициативу, засчитано. Мужчина оживает: берёт мою ладонь. Рука крепкая, тёплая. И явно не мессира. Этот господин моложе. И точно не из тех, кто провоцирует внутренний конфликт. Хотя, кто знает, — лицо-то скрыто маской, но он высок и в хорошей форме.
— Спасибо, — киваю.
Он молчит и вместо ответа протягивает вторую маску — такую же точно, как у него.
— Это правило. Внутри все в них.
Я надеваю. Не потому что чту правила, а потому что пока не придумала, как их обойти.
— А если я захочу чихнуть? — спрашиваю.
Ноль реакции.
— Или, скажем, у меня аллергия на латекс?
Пауза.
— Не на латекс, — уточняет он, всё так же без эмоций. — Изнутри гипоаллергенная ткань. Снаружи — натуральная кожа.
Шутка умерла, так и не родившись. Ладно, идём дальше.
Он делает шаг в сторону, слегка кивая — мол, проходите вперед. Ни галантности, ни сухости. Просто точность движений человека, у которого всё должно быть по протоколу.
Хорошо. Я иду впереди и чувствую его взгляд — нет, не в затылок, а куда-то в район шеи и плеч. Потом ниже. И честно говоря, я не в восторге. Я конечно понимаю, что он чисто по мужской привычке оценивает фигуру очередной девочки по вызову. Но у меня появляется ощущение, что он смотрит слишком внимательно, что становится как-то неловко.
Наконец, мы входим в высокие двери, далее — в холл. Белый камень — скорее всего, мрамор, глухие стены, стеклянный купол и огромная сверкающая люстра под ним. Откуда-то из глубины здания доносятся звуки рояля.
— Я ассистент Мессира. Моё имя Алекс, — говорит он, не повышая голоса.
Ух-ты, Алекс. Красиво, по-западному. Сразу чувствуется международный уровень тревожности. Наверное, он Саша в прошлом. Но быть Александром — длинно или не дорос ещё. А Алекс — просто и элегантно. Теперь понимаю, почему он так пялился мне в спину — наверное прикидывал, понравлюсь ли я его тёзке…
Телефон, как и ожидалось, приходится сдать. На секунду мелькает соблазн оставить его включённым. Но ладно. Пусть всё будет как у взрослых. Делаю это без малейших возражений, но с лёгким внутренним протестом, который никуда не спрячешь, к сожалению. Просто отдаю — и вместе с ним последние остатки ощущения, что всё ещё под контролем.
Проход через раму — отдельный аттракцион. Четверо охранников в полной боевой амуниции, следят за мной, как конвой. Иду мимо них превозмогая желание обернуться и проверить — точно ли всё застегнуто и то ли впечатление я произвожу. На мне, конечно, ничего запрещённого, кроме волнения. Но почему-то кажется, что если я запищу — неловко станет всем.
Алекс явно следит тоже. Не двигается, не комментирует, но щёлочки у него там стратегически настроены в мою сторону. Чувствую, как взгляд скользит по спине, останавливается где-то между лопатками, и это не облегчает дыхание. Ну, допустим, я впечатляю. Но, может, хватит уже пялиться как будто я сегодня тут первая и единственная красивая женщина...
У огромной чёрной двери, ведущей вглубь здания, ассистент опять пропускает меня вперёд. Но я, уже зная цену его взгляду в затылок, намеренно отстаю. Иди-ка ты первым, милый. А то эти ощущения сзади провоцируют воспоминания, которым лучше не предаваться. По крайней мере сейчас.
Если бы мне не сказали, кто здесь хозяин — ни за что бы не угадала. Ну вот просто ни за что. Чтобы этот кичливый павлин в татуировках и серьгах с манией контроля мог додуматься до такой сатиры на самого себя? Никогда в жизни! Снаружи — частная клиника или концептуальный собор. Всё строго, глухо, геометрично. Белый камень, чёткие линии, охрана с гарнитурами. Внутри — будто Москву вывернули гротеском внутрь с личного одобрения Собянина. На потолках фрагменты «сада земных наслаждений» и «страшного суда», где улитки, люди и ангелы в плотном хороводе страстей. Стены в винтажной лепнине, фактурных трещинах на фресках, декаданс в освещении, антикварная мебель из ренессанса или барокко, а из-под колонн пробивается неоновая подсветка для усиления общей психоделии. Пахнет духами, кожей и травой.
Мы проходим залами и комнатами. Мимо проплывают редкие маски в костюмах и платьях. За прорезями мелькают заинтересованные глаза. Отличный концепт, Макс, браво! С одной стороны такая анонимность раскрепощает. С другой — делает взгляды честнее. Я даже рада, честно. Маска реально снижает тревожность, как будто в ней можно больше, чем без неё. Можно даже смотреть на зад Алекса, который, поднимается впереди по винтовой лестнице потайной комнаты. И в маске не так страшно идти лабиринтами пустых комнат. Эхо здесь такое, что любой звук превращается в аккорды. Потому я стараюсь не сильно стучать каблуками и вообще пореже дышать.
Дверь. Ещё дверь. Ещё. Надо очень хорошо знать это место, чтобы ориентироваться в нем без карты. Сбежать не получится. Самой найти путь назад — нереально. Телефона нет.
Доходим до очередной двери. Алекс поворачивается, уверенно поднимает руку, как будто хочет свериться с часами, но в последний момент сбрасывает жест.
— Мессир скоро будет. Прошу.
Я вхожу.
Комната… ну, скажем так: если бы Алиса после Зазеркалья всё-таки добралась до Востока, а по пути ещё заглянула в подсознание Дали — она бы здесь задержалась.
Мягкий натуральный огонь в марокканских фонариках, диваны с подушками под балдахином, ковры с психоделикой, кальян. На низком столике огромное блюдо с фруктами, серебряные графины и бокалы. Есть даже гонг и фонтанчик. И всё это висит в чёрном состоянии невесомости среди исполинских колонн. Над головой звёзды. Там, где должны быть стены — тоже, а под ногами — песок. Всё немного не по себе, но ни к чему не придерёшься. Классно сделано. Как будто пикник на развалинах исторического и культурного наследия.
За спиной происходит какое-то движение. Поворачиваюсь — часть противоположной вертикали отъехала в сторону, как дверца шкафа-купе и впускает босого мужчину. В первую секунду думаю: вот кальянщик зашёл угли проверить. Улыбаюсь вежливо, говорю: «Здравствуйте» — как учила мама, когда ждала знакомого дядю-эклектрика. Отвожу взгляд, решаю не мешать человеку работать. Но что-то заставляет внимательно всмотреться в вошедшего.
Рост у него выше среднего. Возраст — может быть 47, а может все 55. Но выглядит отлично. Поджарый, загорелый, с тщательно ухоженной сединой в модной хипстерской стрижке, с щетиной, которой барбер не даёт превратиться в бороду. По-моему такой тип внешности называется средиземноморским.
На нём кардиган в пол, похожий на большой платок-арафатку с бахромой. Чёрные мягкие брюки свободного кроя с подвернутыми штанинами, чёрная майка-алкоголичка, бусы, браслеты. Очки в чёрной брутальной оправе.
Он — без маски. И именно поэтому в первые секунды мой мозг отказывается регистрировать, что это и есть — Мессир. Я же ждала кого-то в стогом костюме и с закрытым лицом, как у меня.
Всё это — не демонстрация, а как будто он не успел переодеться с рейса Бангкок-Москва или просто всегда так ходит.
Чувствую, как туфли становятся не просто лишними, а вызывающими. Как будто пришла на шпильках на пляж, где все в трусах и сланцах.
Немая пауза. Мужчина смотрит, ожидая, как мне кажется, моих следующих действий, а я стою и думаю что по песку на шпильках точно не пойду.
К чёрту. Я сбрасываю их и делаю шаг. Он протягивает руку первым. И я не колеблясь подаю свою, несмотря на то, что мессир нарушает правила этикета. Но в таких случаях лучше идти за жестом. Хотя бы для того, чтобы не выдать, как сильно дрожат пальцы.
Очень сложно сейчас будет не стараться ему понравиться, потому что, честно говоря, очень хочется...