Глава 25. Messire

Есть у меня одна слабость. Не самая очевидная, но бесспорная. Руки. Именно они — финишная черта, после которой мужчина мысленно допускается дальше рукопожатия. Даже если у него идеальная щетина, бархатный голос и стиль «дорого, но непафосно» — всё это может обнулиться, если руки не те.

Сухие ладони с грубыми ногтями — нет, спасибо. Слишком мягкие, как у младшего повара в санатории — тоже мимо. У Виталика, например, были руки красивого человека, который ничего не делает сам. Ухоженные, но без содержания. Не за что зацепиться — ни фактуры, ни истории.

А у этого руки… чёткие. Как будто не привыкли к напрасным жестам. Ни одного лишнего украшения, только простые браслеты, которые легко спутать с сувенирными. Такие продаются на рынках в Убуде, в ларьках с благовониями в Индии. Или в переходе на Арбате.

Я чувствую, как моя кисть чуть дрожит в его ладони, и понимаю: с этой точки — только вперёд. Маска на лице вдруг становится неуместной. Даже глупой. Все равно что сидеть в ресторане в норковой шапке. Снимаю. Не потому что «хочу», а потому что невозможно остаться в маске рядом с тем, кто пришёл без неё.

Внимательные тёмные глаза за стёклами очков с тонкой сеткой морщинок на веках, — он улыбается, но изучает. Не отпускает ладонь, как будто ещё не все данные скачал.

— Вам идёт, — говорит он, взглядом обозначая стрижку. — На фото волосы были длиннее.

Я машинально касаюсь затылка. Сразу же туда стучится мысль: значит меня ему показывали, причем ещё до смены имиджа, видимо, сразу после подписания соглашения в «Нирване». Месяц назад. Он видел меня. А я его нет. И не сложно догадаться — почему. Мария — гениальный стратег и координатор. Она знала, что нельзя мне его показывать. Я уже включаю на максимум контроль, из множества вариантов решаю как именно лучше встать, под каким углом держать ресницы, стоит ли улыбаться? Я бы извела себя за этот месяц репетициями и на выходе получился бы Франкенштейн из шаблонов, а не Слава Гагарина.

— Спасибо. Это был смелый эксперимент. Всё никак не привыкну, — отвечаю спокойно. Почти буднично.

— Слава, — произносит он моё имя, будто пробует на вкус.

— Александр? Или… простите, мне не сказали, как к вам обращаться. Мессир Александр?

Не удастся мне сдержать ироничную нотку в голосе. Думаю, раз у нас спектакль-импровизация, пусть так и будет.

Он не отвечает. Только чуть наклоняет голову в сторону дивана, приглашая жестом, в котором нет ни тени галантности, зато есть точность. Он просто показывает мне моё место и я подчиняюсь. Сажусь. В смысле — делаю попытку сесть красиво, но подушки проваливаются подо мной с такой обречённой нежностью, что я просто откидываюсь полусидя.

Ну его, этот образ. Уже не важно, как я выгляжу со стороны и оправдываю ли ожидания. Надо расслабиться и выдохнуть. Пока этот мессир что-то наливает в серебряные бокалы из графина.

— Урожай 1912 года. Тосканские виноградники. Вино с историей, — спокойно говорит он, как будто между «Тосканой» и «историей» всегда стоял знак равенства.

Я делаю глоток. Понятия не имею, как на вкус должно ощущаться вино, пережившее обе мировые войны. Наверное, как минимум, с характером. По насыщенности напоминает мне дорогую тень от вина за двадцать тысяч, которое я однажды пробовала по ошибке, думая, что это комплимент от сомелье.

— М-м-м, хороший был год, — говорю я, кивая с видом знатока. — В тот же сезон, кажется, родился Булгаков как автор и начались поставки кружева из Брюгге. И… ещё Титаник утонул…

Он улыбается. Не вежливо, а с удовольствием — наверняка ведь знает, что я несу полный бред. Опускается в подушки рядом. Я краем глаза замечаю, что двигается он легко, как человек, хорошо знакомый с восточными единоборствами или, хотя бы, с йогой.

— Вижу, вы предпочитаете запоминать вино по культурным сдвигам, а не по кислотности и дубильным нотам.

Хочется пожать плечами, но вместо этого я их расправляю.

— Я просто ни в кислотности, ни в дубильности не понимаю ничего, а вот про Булгакова и про кружева — кое-что знаю.

— И что же вы можете рассказать, Слава, про кружева? — он делает глоток и смотрит на меня внимательно поверх оправы.

— А почему сразу про кружева, а не про Булгакова? — не теряюсь.

— Ну, хотя бы потому, что про Булгакова мне не интересно. Никогда не тратил время на художественную литературу. А про кружева послушал бы именно вас.

В его последней фразе слышится не то чтобы акцент — скорее, лёгкий сдвиг в ритме речи. Интонации чуть смазаны, мягче, чем нужно. Как у русских, которые слишком долго живут на Западе и часто обсуждают фондовый рынок на английском.

— Ну, хорошо, — говорю я, ставя бокал на столик. — Про кружева.

Он чуть кивает, внимательно слушает.

— Это же квинтэссенция бесполезности. Никто не шьёт ничего из кружев ради практичности. И даже ради комфорта. Только ради эстетики или соблазна, если взять к примеру бельё…

— Вы так говорите, будто речь идёт не о ткани, а о кредо.

— Может, так и есть. Вряд ли можно спрятать себя за узором из дырочек.

Он улыбается уголком губ.

— Вы всегда так говорите о вещах, которые вам нравятся?

— Только о тех, к которым отношусь с иронией. Ирония — это моя форма признания в любви.

Он чуть приподнимает бровь, но не перебивает.

— Кстати, — говорю я, снова беру бокал, — вы ведь тоже так относитесь к литературе.

— В каком смысле? — он уже понял мою мысль, просто хочет услышать.

— Ну вы считаете художественную литературу безделушкой.

— Думаете, это делает нас похожими?

— Не знаю, — отвечаю честно. — Я просто пытаюсь увести разговор от темы белья.

Делаю глоток вина, чтобы скрыть нервный спазм в горле. Он улыбается чуть шире, но не смеётся. Ждёт продолжения.

— Если выбирать между бельём и Булгаковым, я выберу Булгакова, — говорю. — У него хотя бы слова, а не дырочки...

Он меняет позу, будто хочет устроиться удобнее, и оказывается ближе, чем я рассчитывала. Запах — не парфюм, а просто он. Кожа, ткань, тепло, что-то древесное и табак. Я едва заметно сдвигаюсь — не потому что надо, просто так телу спокойнее. Конечно, он это замечает, но не подаёт вида.

— Литература, — медленно произносит мужчина, глядя на меня с интересом, — материал для любопытного анализа, он всегда правдивее того, кто его выделил. Поэтому я читаю только то, что не называется вымыслом.

— А я, наоборот, спасаюсь в вымысле, — говорю на автомате, потому что очень боюсь неловких пауз под этим взглядом. — Правда слишком навязчива. Между прочим, булгаковского сатану тоже называли мессиром, у него была свита и он тоже посещал Москву. И ваш акцент… У вас интересный русский, такой… слегка эмигрантский, или я ошибаюсь?

— Иногда ошибаться — полезно, — говорит он. — Особенно если это повод поговорить дальше.

Я прикусываю губу. Не от волнения — от удовольствия. Ответ неожиданный, ровный, со вкусом. И ни намёка на то, что он спешит произвести впечатление. Он как будто и есть это впечатление. Просто сидит, смотрит, пьёт вино и, видимо, считает, что этого достаточно.

— Что до мессира … — он продолжает, — это началось как шутка. Очень давно. Но есть шутки, которые просто оказываются удобными. Легче сказать «мессир», чем вдаваться в объяснения. Для «своих» — это короткий сигнал.

— Понятно, — я киваю. — И всё же… Если бы вы сказали, что завтракали с Кантом, я бы поверила.

— О, это невозможно, — возражает без тени улыбки. — Во-первых, я хоть и седой, но не настолько старый. Во-вторых, я считаю Канта генератором случайного бреда, как и всю западную философию в целом. Слава, вы голодны?

Переход от Канта к пище, конечно, резкий. И слишком уж своевременный, чтобы быть случайным. Похоже, мессир решил сменить тему, либо проверить, как быстро я переключаюсь с абстрактного на телесное. А может, это вежливая форма сказать: «давай теперь ты что-нибудь пожуёшь, а я пока понаблюдаю».

Я бы ответила, что голод — понятие растяжимое. Но боюсь, метафорами сыт не будешь. Хотя, желудок так стянут в узел, что вряд ли я смогу что-то съесть, даже если бы сильно хотела.

— Если только что-то лёгкое, — говорю вместо этого. Универсальный ответ. Работает всегда, даже если ты на грани голодного обморока или только что съела целую пиццу.

— Есть фрукты, — он кивает на столик — там блюдо с дыней, инжиром, и чем-то, что может оказаться как личи, так и глазом тритона. — Но если вы хотите что-то серьёзнее, я могу попросить меню.

— Фрукты — идеально, — говорю я.

Он берёт со столика блюдо и ставит его рядом со мной, на диван. Как будто мы не на «встрече по договору», а в его гостиной. Пока он занят вином, позволяю себе смотреть дольше, чем нужно. Не в глаза, а на руки, на плечи, движение. Ищу в нём что-то, за что можно будет зацепиться — если всё это закончится сегодня. Если он решит, что я «неподходящий материал». Хотя бы мозоль на мизинце. Или несовершенный профиль. Или… ну хоть что-нибудь. Но ничего. Ни заусениц, ни проплешины на затылке. Наверное, волосы всё-таки пересажены.

Ем дольку дыни, жую сосредоточенно, чтобы не думать. Про что спрашивать — неясно. «Чем вы занимаетесь?» — звучит как начало собеседования. «Есть ли у вас дети?» — как будто я ищу с кем поехать в отпуск. «Женаты ли вы?» — ну уж нет. Я скорее надену эту маску обратно.

Александр молчит. Пьёт вино, поглядывает на меня — я чувствую. И чувствую, как начинает нарастать пауза. Неловкая, как первое касание. Нужно её чем-то закрыть. Но ведь, по сути, я совсем не знаю, кто он. Ни возраста, ни род занятий. Ни с чем сюда пришёл, ни с чем хочет уйти. Меньше информации, чем на тиндере. И ладно бы это был просто красивый вечер. Но, судя по Марии и по цене платья, ставки тут выше.

— Можно я задам вопрос? — начинаю я как будто невинно, но на самом деле — взвешиваю следующую фразу. — Если вдруг вы решите, что хотите продолжить… ну, взаимодействие. Это будет потому что я вам понравилась, или потому что я подхожу?

Видимо, для того чтобы ответить, ему нужно смотреть невооруженным глазом. Он снимает очки, не спешит, и не изображает удивление, а как будто именно такого поворота и ждал. Наверное, Булгаков и Кант — не совсем то, о чём он хотел бы говорить с женщиной на диване.

— Потому что, честно, — добавляю, — если я просто соответствую набору параметров, то мне, наверное, стоит тоже кое-что уточнить. Чтобы понимать, в какую игру мы играем. Или хотя бы — кто за кого.

Он держит паузу, настолько точную, что кажется: если бы я задала вопрос иначе, она была бы короче.

— Хороший вопрос, — говорит он наконец. — Но в нём как будто не ваша тревога. Переживаете за параметры или за цену?

Я чуть напрягаюсь, но не перебиваю.

— Вам важно знать, вы — выбор или соответствие. И это правильно. Но я здесь не за этим. Не отбирать или проверять. Хотя… — он смотрит прямо, как будто изучает мой лоб, — это тоже происходит. Автоматически. Я просто хочу посмотреть, как вы будете двигаться, если убрать контроль. Или хотя бы предложить его отложить.

Он делает глоток. И добавляет:

— Так что если отвечать прямо: я не знаю, понравились вы мне или подошли. Пока я наблюдаю. А что будет дальше — зависит не от набора качеств, а от того, как вы с этим набором себя ведёте. И сможете ли отказаться от него.

Слова доходят не сразу, как будто их нужно распаковать. Мягкий тон, но но смысл в них — как лезвие между страницами. Типичный «крючок»: сначала обезоружить, потом подвесить в неопределённости. Ты вроде как свободна, но всё, что ты сейчас сделаешь, — уже часть его эксперимента. Красиво. Манипуляция в бархатных перчатках. Почти ласковая.

И всё бы ничего, но я это уже слышала — от тренеров, от психотерапевтов, от мужчин, которые очень хотят, чтобы ты расслабилась и раскрылась, но так, как нужно им. И теперь мне предлагают не быть собой, а быть собой без контроля. Как будто это разные версии.

Если собрать всё воедино — Марию, платье, зеркало, мужчину с руками хирурга и загадочным прозвищем «мессир», фразы с вложенным кодом и паузы, в которых можно поселиться, — ничего другого и не должно было случиться.

Так и вижу: сидит где-нибудь в аппаратной группа в чёрных водолазках, ставит на паузу, перематывает, приближает лицо. Смотрим, дамы и господа, как она будет себя вести, если убрать контроль. Или хотя бы создать иллюзию, что его убрали. Реалити-шоу «Стань собой без инструкций». Я в главной роли и в зрительном зале: слегка на взводе, слегка под чарами, слегка не уверена, зачем села в это кресло, но уже не встаю. Потому что если это действительно происходит — грех не досмотреть кино до финала.

— А вы ловко это придумали, — говорю, поднимая бровь. — Сначала сообщаете, что оцениваете, потом добавляете, что не оцениваете, но всё равно оцениваете. И всё это под соусом свободы выбора.

Я делаю паузу, как будто пробую это на вкус.

— Мягкий способ заставить меня вести себя естественно, зная, что меня тестируют. Вас бы на ютубе психологи разобрали на косточки.

Он не перебивает, и я добавляю, уже чуть тише:

— Только есть одна сложность. Когда женщина знает, что за ней наблюдают, она перестаёт быть собой. Она становится версией себя, которую самой интереснее показать. — Отрываю от грозди виноградину, кладу её в рот, жую. — И это, кстати, тоже наблюдать интересно. Так что, считайте, я в игре. Но со своей стратегией.

Александр кивает, будто принимает условия игры. Делает глоток вина и, не меняя интонации, говорит:

— Хорошо. Тогда, чтобы выровнять позиции… расскажите мне, какая вы. Не для кого-то. А просто так.

Он ставит бокал и смотрит спокойно.

— Не спешите. Это не собеседование. Что бы вы рассказали о себе, если бы никто не слушал?

Поднимаю взгляд, но в глаза ему долго смотреть не получается, я упираюсь в грудь над проймой майки. Нет. Лучше в глаза.

— А зачем рассказывать, если никто не слушает?

Он улыбается — впервые по-настоящему, без сдержанности.

— Подловили.

На секунду кажется, что Александр собирается оставить всё как есть. Но всё же меняет формулировку:

— Тогда так. Что бы вы хотели о себе услышать от другого? Что для вас звучит как правда?

— А кто эту правду скажет? — парирую я и чувствую, что иду в привычном направлении. — Подруга? Мама? Бывший? Я бы позвонила сейчас, но у меня телефон на входе забрали.

Пауза тянется ровно столько, чтобы я почувствовала в ней вес, но не дискомфорт.

— В алхимии, например, — говорит он наконец, — истина — это то, что проходит через огонь и не рассыпается. Всё остальное — примеси.

Он делает глоток, не отводя взгляда:

— Я не могу сказать вам правду о вас. Могу только создать температуру, при которой вы её сами расплавите. Или оставите как есть. И то, и другое — допустимо.

В который раз убеждаюсь: не бывает, чтобы всё сразу. Если мужчина с деньгами и красивыми руками — значит, где-то внутри обязательно червоточина. Или псих, или извращенец, или вот — алхимик, твою мать. И кто сказал, что Виталик с его патологическим враньём — меньшее зло?

Вздыхаю. Возможно даже слишком громко. Кто его знает, что он имеет в виду под «температурой» — вдруг речь про связывания, порку и прочую БДСМ-хрень? Я уже представляю: в подвале лаборатория, банки с реагентами, и где-то между ними — список женщин, не прошедших температурную выдержку. Некоторые, наверное, до сих пор расплавляются.

Сделал глоток — наблюдает. Задал вопрос — наблюдает. Сказал, что не оценивает — наблюдает вдвойне, даже очки снял. И ведь не придерёшься. Вроде и мягко, и интеллигентно, и всё как надо. А потом будет пытать меня лекциями по квантовую запутанность и шептать на ухо, что боль — это иллюзия.

Мария, конечно, намекала, что границы определяю я, но кто их видит, эти границы, если у человека терминальная харизма? Тут бы реально не сгореть.

Я кладу еще виноградину в рот, чтобы ничего не сказать. Потому что всё, что хочу сказать — слишком подозрительно похоже на: «давайте уже перейдём к практике, мессир». А я, вроде как, не должна сдаваться так быстро…

— Слушайте, мессир Александр, — говорю я наконец, выдыхая. — Причем здесь температура, когда у вас, наверняка, целое досье на меня. Вы видели мои фото, и даже анализы. Мне тридцать семь, вернее без двенадцати дней тридцать восемь, не замужем, детей нет. Пишу контент для чужих социальных сетей — вымыслы, за которые мне платят. А сейчас ещё и бульварное чтиво для домохозяек по заданию одной редакции, представляете какая гадость? Сама не верю, что взялась. Зато это монетизировать проще чем статью на Дзене.

Делаю паузу для вдоха. Он молчит, смотрит внимательно и ждёт. Ну и я продолжаю, раз ему интересно:

— Вы прекрасно знаете по какой я здесь причине. Последнее моё свидание было с парнем, который предложил мне оплатить свою часть ужина, потому что он понял, что секса не будет. А потом Мария показала мне мужчин, которые готовы купить трусы случайной женщины из зала за миллион. Я подумала, а почему нет? Свидание по контракту, оказывается, такая прелесть! Не знаю, как вы, а я уже в плюсе. Как бы я ещё смогла узнать, что в Москве есть такое место, как это. Это же просто… какой-то Кремль Ада! Я ехала сюда в бархатной «скорой». Даже жаль, что я никому не могу рассказать об этом. Вы — очень интересный мужчина. И вам действительно идёт эта ваша… инфернальность. Настолько идёт, что мне даже не хочется знать — есть ли у вас жена. Возможно, это моё лучшее свидание. И, честно говоря, я боюсь, что мне это понравится.

Когда замолкаю, становится жарко. Как будто я только что показала грудь, а он сидит как ни в чём не бывало. Ни тени удивления, ни «о боже, как вы смелы». Александр не прервал ни разу. Даже бровью не повёл. Просто наблюдал за химической реакцией. И сейчас продолжает это делать.

И это почему-то хуже. Потому что теперь я краснею уже не от сказанного, а от того, что вообще решила это сказать. В бокале остатки вина, в голове — лёгкий гул. Как после удачного тоста, который никто не поддержал. Вроде всё сделала правильно, но результат — хрен его знает. Ни тебе отклика, ни лайка.

Я отвожу взгляд. Потому что если продолжу смотреть в его глаза, мне придётся что-то добавлять. А это опасно. Следующее слово может быть уже не моим.

— Вы выбрали интересную форму для самопрезентации, — говорит он, как будто просто пережидал эхо моего спича. — Смесь исповеди, стендапа и провокации. Работает безотказно.

Ставит бокал на столик.

— Знаете, что в этом всём самое редкое? Вы не играете на сочувствие. И не прячетесь. Просто называете вещи своими именами. Даже те, которые обычно маскируют под женственность или самоценность.

Не хочется его сбивать с мысли настолько, что я задерживаю дыхание, только так аккуратно, чтобы он этого не заметил. Чувствую, сейчас будет комплимент…

— Это опасное качество, Слава. И очень ценное. Большинство женщин скрывают его под слоями воспитания. Или обесценивают, называя его «своей резкостью». А вы — делаете из него материал. И это видно. Даже когда говорите, что не уверены.

Он чуть склоняет голову. Не кокетливо — как будто проверяет, дышу ли я.

— У вас есть ещё слабости, кроме рук?

Попал. Даже не прицельно — просто как будто знал, куда ткнуть. Ладно, предположим, он просто заметил мой интерес к его рукам. Но даже в этом оправдании слишком много точности. Словно видит не просто, куда я смотрю, а зачем.

Ответ назревает — и тут же отпадает. Потому что любое слово сейчас утащит нас в зыбкий флирт, где я опять окажусь тем самым материалом для анализа.

От пропасти спасает стук в дверь. Конечно. В этот момент — именно сейчас. Хотя, Александр, похоже, не рассчитывал на это. Он не вздыхает, но воздух становится гуще. И глаза у него больше не смеются.

— Да, — нехотя. Слово звучит не как разрешение, а как необходимость, к которой он не приложил руку.

Мужчина в маске, в дверях. Алекс, — я про него и забыла уже. Ни слова не говорит. Только молча сканирует своими прорезями пространство и показывает на запястье — мол, время.

Александр отвечает ему фигурой из двух пальцев. Видимо, у нас две минуты.

— Ценю пунктуальность, — говорит он и сдержанно улыбается. — Вам пора, Слава. К сожалению, у меня звонок, который я не могу отменить при всём желании.

Он поднимается, чуть медленнее, чем можно было бы, подает мне руку.

— Я бы с удовольствием продолжил этот разговор, — добавляет, — но есть обязанности, увы. И спасибо за откровенность. Это редкое качество. Оревуар.

Кивок, выражающий признательность. Хочется тут же обесценить его галантность какой-нибудь шуткой, но я молча смотрю как он исчезает в нише, из которой появился.

Надо было молчать. Или хотя бы включить в репертуар немного тайны. Чуть-чуть. Не сразу же выкладывать трусы, Булгакова и свои слабости.

Ну и где теперь эта маска? Конечно, сбросила её, как только вошла — лежит рядом с туфлями, как символ того, что образ женщины с загадкой, в общем-то, не прижился. Хорошо ещё, что платье на месте.

Выхожу из комнаты. Держу лицо, спина прямая, самооценка дышит через раз. Всё как всегда.

Оревуар, блядь.

Просто сказал, и растворился в стене. Спасибо за откровенность, говорит. Это редкость. Пожалуйста. Всегда рада не вовремя блеснуть чем-нибудь.

— Подождите, — бросаю в спину Алексу.

Остановился. Молчит. Прекрасно. Ни тебе «что случилось», ни «всё в порядке?» — человек-функция. Спокойно смотрит как я балансирую на одной ноге, пытаясь стянуть туфлю.

— Слушайте, вы мне поможете, или вам по уставу запрещено контактировать с женщинами?

Он чуть склоняет голову.

— Я могу помочь. Но, как я понял, вы не любите, когда вам навязывают.

Странно сказано. Хотя, чему удивляться, зная на кого он работает. Может у них такой корпоративный имидж? Смотрю на него выразительно. Он ничего не добавляет. Просто наклоняется, аккуратно снимает одну туфлю и высыпает из неё песок.

— Я вообще-то рассчитывала просто на поддержку.

Он поднимает голову. Маска — напротив моей, расстояние достаточное, чтобы различить за прорезями цвет глаз. Не голубые и не серые. Карие.

— Вы бы всё равно не удержались. Даже если бы я просто подал руку.

И не дожидаясь ответа, берёт вторую туфлю.

Ага. То есть вообще не важно, что ты сделаешь — я всё равно поведусь?

На секунду возникает желание переспросить, что конкретно он сейчас имел в виду. Но я же умная — делаю вид, что не заметила ничего такого.

На выходе из клуба снимаю маску, протягиваю её Алексу. Смотрю в щёлочки — моргает. И, как это называют в женских романах — играет желваками. Да, господи, мужик расслабься! Что ты первый раз, что ли видишь элитных эскортниц!?

— Оставьте себе. — отвечает. — Пригодится.

По дороге назад всё раздражает своей определённостью. Фонари светят ровно. «Скорая» едет плавно. Люди на улицах не знают, что где-то в параллельной реальности кто-то сказал мне «оревуар» с таким выражением, что теперь придётся жить с этим как с внутренней насмешкой.

В целом, всё прошло достойно. Я сказала много, он сказал мало. Я сняла маску, он не снял ни одной. Молодец, Слава. Тонкая работа. Прямо презентация перед инвестором. Если и был какой-то сценарий, то я его проигнорировала с энтузиазмом выпускницы театрального кружка.

Надо было быть другой. Не лучше, не умнее, а хотя бы… дозированнее, что ли. Слишком много Гагариной на квадратный метр. В следующий раз начну с фразы: «Я тихая, не пью и вообще не знаю, зачем пришла». Думать об этом сегодня — роскошь. Это не провал. Это… эксперимент.

В особняк войду уверенно. Главное — не подать вида, что несу в себе три бокала вина и нервный срыв.

Об остальном подумаю завтра.

Или никогда.