Глава 27. Контролируемое согласие

Кто хоть раз ехал в машине, у которой двери открываются «в обратную сторону», тот уже знает, чем роскошь отличается от средства передвижения. Rolls-Royce не едет — он демонстрирует пассажира, не показывая его.

В салоне тишина такая, что даже мысли думаются шёпотом. Всё сделано так, чтобы ты чувствовала себя ценной — даже если тебя купили на час. Ну или на тридцать дней.

Ладно, не буду лукавить — всё это весьма раскачивает мою внутреннюю принцессу и я уже боюсь, что скоро её не прокормлю. В такие моменты становится особенно сложно отличить удовольствие от подмены. Всё будто бы для тебя, но чуть с перебором, как слишком сладкий десерт, после которого тошнит не сразу. И вроде бы ничто не мешает просто наслаждаться, но где-то внутри уже щёлкает счётчик: за что я заплачу потом? Или уже плачу, просто не замечаю.

Я уже примерно понимаю сигналы, которые Мария передает Александру через меня. Сегодня у меня темно-бордовые губы а-ля «вечер без поцелуев». Твидовый брючный костюм цвета вишни сообщает, что визит мой всё ещё формальный. Но кружево в цвет за лацканами жакета кокетливо даёт надежду. Всё продумано до нюанса. Самой интересно проверить как это сработает.

Всё-таки Мария — прошаренная баба. Если бы она написала книгу, о том, как управлять миром — я бы её купила. Хотя. Зачем книга? Вот же это её искусство — одним маленьким ажурным кусочком задавать тон вечеру: мол, мессир, это всё для вас, но давайте сначала подпишем бумаги.

Машина с тихим шуршанием останавливается у ворот, уже плохо-различимых в сумерках. Думаю, сейчас откроются и поедем вперед, но водитель вдруг выходит из машины и идёт к моей двери.

— Слава, — слышу знакомый мужской голос.

Ставлю ногу на асфальт, вкладываю ладонь в предложенную руку с браслетами.

— Добрый вечер. Как доехали?

На каблуках мы почти наравне. Что слегка пугает. Каблуки у меня — не символ женственности, а оружие массового самоуважения, семь сантиметров незащищённой высоты. Значит, он где-то метр семьдесят семь. Интересно, как люди с таким ростом умудряются производить впечатление будто они выше любого?

Я ещё не ответила, а он уже знает, как я доехала. И что я на самом деле думаю о происходящем. Этот его взгляд — не ласковый, не оценивающий, не хищный — а как будто насквозь. Не на меня, а через.

На нём шуба — не кич, но и не шкура убитого мамонта. Какой-то явно благородный мех. Не ондатра, не норка. Как велюр глубокого чёрного с синим отливом цвета. Под ней что-то странное: гибрид восточного кроя и монашеской строгости, цвет как ночной чернильный осадок, матовая глубина. То, что можно надеть и в храм, и на суд инквизиции. Я машинально смотрю вниз — лоферы цвета глубокого индиго надеты на босу ногу. Браслеты на запястьях мелькают, как блесна. Я всё ещё держу его ладонь и всё ещё не решила — это приглашение или предупреждение.

— Великолепно, — отвечаю, стараясь не добавить «ваше превосходительство». — Роллс Ройс гораздо лучше «скорой».

Кутаюсь в пальто. Сегодня хоть и сухо, но к вечеру по ногам тянет зимним холодом и хрустит под каблуком иней. Александр слегка направляет меня вправо от машины, ведёт в открытые ворота, деликатно придерживая мой локоть. Джентльмен.

Вижу — впереди карета. Не бутафория, не мираж — настоящая, запряжённая тройкой. И ждет она абсолютно точно только нас.

Сомнительно, но окей. Вполне в духе вечеринки, где главная тема — психосексуальный реверанс эпохе дворянских привилегий. Или просто такое чувство юмора у мессира.

Он помогает забраться, сесть в сидение, легко устраивается напротив. Осматриваюсь: внутри отделка кожей и деревом — новодел, но конечно же не поделка — дорогая штучка, даже боюсь представить сколько это может стоить, плюс лошади, явно породистые. Но сидение прохладное и не откидывается. Я всё, конечно, понимаю, — у богатых свои причуды, но почему такие неудобные?

Трогаемся. На колени мне ложится что-то мягкое, лёгкое. Смотрю — меховой плед. Не из икеи. Не лиса и не норка опять же. Что-то нежное и невесомое, как пух. Но очень своевременное и тёплое.

Сумрак в салоне — глаз выхватывает только силуэт напротив и блики на линзах очков. Стук копыт, скрип колёс, мерное покачивание кареты. Не знаю, на что рассчитывал мессир, устраивая это мероприятие. Может, хотел меня взбодрить после комфортной поездки в Роллс Ройсе.

— Как вам? — спрашивает Александр. Вопрос можно отнести к чему угодно. Но, скорее всего он имеет в виду именно транспорт.

— Необычно, — отвечаю. — Особенно, если поддаться стереотипу, что машиной мужчина компенсирует какие-то свои недостатки.

Слышу тихий смешок.

— Дело в том, что это не моё, — говорит мессир. — Это моих друзей. Хозяин этого поместья большой любитель старины, искренне убеждён, что сохраняя традиции дворянства, он сохраняет код русской культуры.

— А вы с ним не спорите по этому поводу?

— Нет. Я никого насильно иллюзий не лишаю.

— А где сейчас хозяин?

— В Амстердаме. Сказал что-то не то в телефонном разговоре не с теми и его немного… отменили.

Теперь я молчу. Пытаюсь обработать новые данные. Что-то подсказывает мне, что сегодня мессир попытается познакомить меня с другой своей гранью.

— А вы часто бываете в Москве? — спрашиваю.

— Ежегодно. Это традиция. Люблю Москву в начале мая...

— …когда весенний первый гром… — добавляю я, глядя в маленькое окошко наружу. — А это поля под пшеницу? Или подсолнух?

— Где? — Александр тоже смотрит. Чувствую его тепло рядом. И парфюм какой-то пряный сегодня, перечный.

— Ну вот вокруг угодья, — я показываю на чернеющие за окном нивы с которых только недавно сошёл снег.

— Слава… — его дыхание совсем близко, — Это поля для гольфа.

Гольф-поля среди березок — символично. Хорошо, что мы приехали и не надо судорожно придумывать следующую фразу или глупо хихикать. Вообще не понимаю зачем нужен был этот цирк с конями, лучше бы я ехала в автомобиле до самого особняка. Можно даже в Ладе-Гранде — мы не гордые.

Он выходит первый, затем помогает выбраться мне и набрасывает на плечи меховой плед.

— Спасибо, это лишнее, — я уже собираюсь вернуть вещь в карету, но что-то во взгляде и позе Александра заставляет меня посмотреть на неё ещё раз.

Господи. Это не плед. Это шуба. Меховое пальто длинной почти до середины голени, с отложным воротником. Соболь. Не лёгкий жест галантности, а продуманный акт принятия в систему.

— Это подарок, — говорит он. — Исключительно потому, что в карете холодно.

Даже не знаю, что делать. Поблагодарить? Отказаться? Блин, шуба? Серьёзно? В апреле? Манёвр, конечно, не пошлый — в его духе. Может он и карету эту затеял только ради того, чтобы непринуждённо и как бы между прочим набросить мне соболя на колени? Гадать можно бесконечно, но одно ясно точно: он не зелёный. Не экоактивист, не веган. И отлично знает, что по-настоящему греет женские души.

— Вы опасный человек, Александр, — говорю я. — Вы дарите так, что я совершенно не чувствую себя обязанной потом вас за это отблагодарить.

— И что же в этом опасного?

— Я могу привыкнуть.

— О, Слава, уверяю вас — это только до подписания договора. На самом деле я опаснее.

Эта фраза звучит двуслойно. С одной стороны — как ироничный намёк, что с подписанием договора заканчивается вся иллюзия лёгкости: дальше галантность по протоколу. С другой — как предупреждение: ты входишь в зону, где любое удовольствие имеет цену. Теперь надо ещё внимательнее следить за языком, любая попытка поставить его в тупик или отшутиться — ловушка для меня же.

Поднимаемся по пологим ступенькам. Витражные двери с резным узором светятся изнутри теплом. Створку открывает огромный мужик, двухметрового роста в белой офисной рубашке и тёмных брюках, на нем портупея с пристегнутой сбоку кобурой и гарнитура в ухе. Не знаю чего я ожидала, но честно говоря, даже живой медведь в картузе и с караваем удивил бы меня меньше. Понимаю, такому человеку как Александр нужна охрана, но почему-то я её себе не так представляла. Бугай сморит на меня сверху вниз одним глазом. Мне даже прохладно становится с ним рядом, как будто тень от горы легла на плечи. А я в шубе, между прочим.

Сразу за входом — белый рояль. За ним сидит дяденька в смокинге и бабочке, наигрывает какую-то фугу. Судя по выражению лица, фугу он ненавидит, но играет профессионально: в ритме дорогой скуки.

Интерьер — весь в кремово-янтарной гамме, как пломбир, политый карамельными завитушками. В общем, так дизайнер, вероятно, видел усадьбу Наташи Ростовой. Что ж, вполне может быть. Наташа была бы в восторге.

— Слушайте, Александр, — говорю я, осматриваясь, — это ужасно.

— В чём дело?

— Это вам ужасно не идёт! Скажите, вы здесь останавливаетесь, не потому что вам на президентский люкс денег жалко?

Он не смотрит прямо, но я вижу что он очень включен в диалог.

— Просто если вас в этом гнезде карамельного счастья держат в заложниках — моргните два раза, — добавляю, кивая на охранника.

— Если моргну, вы меня спасёте? — ровно спрашивает он, не глядя.

— Ну, как минимум посочувствую, — говорю.

Александр чуть наклоняет голову, как будто раздумывает, шутить ли в ответ, и всё же улыбается одним краем губ. Почти вежливо.

— В отели мне нельзя. В Москве я всегда инкогнито.

— Как консультант? — не могу удержаться.

Он будто не слышит. Или делает вид. Снимает с меня шубу и пальто, аккуратно — так, будто распаковывает какую-то нестабильную конструкцию. Затем — свою шубу. Передаёт их женщине, внезапно появившейся из боковой арки.

Я даже на секунду зависаю. Высокая брюнетка в белоснежной блузке, натянутой на пышную грудь. Мне кажется она сейчас откроет рот, начнет орать на мессира по-итальянски и вечер превратится в семейный скандал с битьем посуды. Вместо этого она молча кивает и исчезает с одеждой и с гарнитурой в ухе.

— Горничная, — успокаивает меня Александр. — Не волнуйтесь. Жену я бы не допустил к вашей шубе.

Он идет к следующей двери, я на шаг отстаю — рассматриваю всё вокруг. Комната, в которую мы входим скорее проходная гостиная, чем парадная, из тех, что в таких домах выполняют функцию демонстрации благосостояния хозяина. Зефирный интерьер. Мебель в стиле «нео-классик, китайские вазы, статуэтки, картины. Всё дорого, глухо и невыносимо прилично. Даже скучно. Пока я не замечаю в углу за круглым столом темную фигуру.

Алекс. В костюме, с галстуком и черной папкой. Он поднимется, но остаётся стоять у стола.

Ясно. Никакой это не ужин, это деловая встреча. Вернее — сначала официальная часть, потом — фуршет. Бумаги будем подписывать в его присутствии. Сбежать — уже не вариант, но я всё равно оглядываюсь. Вообще не рассчитывала его здесь увидеть. Уж тем более — в этом качестве. И уж точно не планировала, что сегодня вечером нам с ним снова придётся контактировать.

— Слава, — говорит Александр, подходя к нему, — вы уже встречались, это мой личный ассистент, Алекс. Он профессионал своего дела, прекрасный координатор. Все формальности через него. Все контакты со мной — тоже. Прошу.

Александр указывает на два стула справа. Я понимаю, что ничего тут уже не обсуждается, но буквально не могу сдвинуться с места. Кое-как заставляю себя собраться, подхожу на негнущихся ногах, сажусь. Сам мессир располагается справа. Алекс стоит слева.

— Я изложу вам основные моменты договора, — слышу голос над ухом. — Но сначала ещё раз убедимся, что все документы в наличии.

Хорошо, что я в костюме, а не в платье на голое тело. Оно сейчас как раз выдает всё моё волнение и крайнюю озабоченность положением. Я между Алексом и Александром. С одним я уже спала, с другим — ещё нет, но боюсь даже представить их вместе. Если эта мысль закрепится, значит, я где-то внутри уже всё себе разрешила. А дальше — воронка. Один шаг от фантазии до действия, особенно если оба сидят рядом, оба молчат, и оба — опасны для моего ментального здоровья.

— Копия паспорта, — произносит Алекс, перелистывая листы в папке. — Подтверждение адреса. Подпись на согласии о неразглашении. Электронный ключ. Справка от гинеколога от сегодняшнего числа.

Я делаю вид, что зеваю. Лучше зевнуть, чем застонать. Хоть как-то сбросить напряжение.

— А вы ещё скажите, что и снимок мозга приложили, — говорю я, стараясь не смотреть ни на него, ни на папку.

— Это не по регламенту, — без тени иронии отвечает он. — Но, честно говоря, иногда не помешало бы.

Александр, конечно, это слышит. Но никак не реагирует. Только чуть меняет положение руки на подлокотнике — как будто запускает таймер.

Всё. Момент истины с прививкой от романтики. Никакой таинственной алхимии — только справка, подпись и ключ доступа. Ирония в том, что чем всё официальнее, тем меньше у тебя пространства для сомнений. Бумаги подписаны? Добро пожаловать в доверенную зону. С отпечатками, анализами и архивом твоих реакций. Алекс молчит. Александр тоже. Один проверяет комплектность, другой — меня. И я, между ними, внезапно понимаю: свобода — это когда справку приносишь по собственной инициативе. А не когда она уже лежит в папке. Между паспортом и NDA.

— Переходим к ключевым пунктам, — говорит Алекс и перелистывает страницу. — В течение следующих тридцати дней вы находитесь в распоряжении мессира Александра как сопровождающее лицо. Подразумеваются мероприятия, приёмы, частные выезды, а также возможные деловые встречи, где ваше присутствие сочтено уместным.

Он делает небольшую паузу.

— Вы не обязаны оказывать никаких интимных услуг. Всё происходит по инициативе сторон и исключительно по взаимному согласию. Контакты вне запланированного графика допускаются, если оба участника считают это возможным.

Чувствую прицельный взгляд в висок с намёком на то, что это тот самый пункт, где происходят все настоящие сделки.

— Наши обязательства сводятся к созданию защищённой среды, обеспечению вашего комфорта, безопасности и материального сопровождения. Оплата, бонусы, гонорары и права на отказ обсуждаются отдельно и фиксируются в приложении.

Он наклоняет голову и произносит ниже у самого моего плеча:

— Есть ли на этом этапе вопросы?

— Только один, — говорю я, поворачиваясь к Алексу. — Если график не предполагает контактов, но участник всё равно считает возможным… это нарушение?

Он почти незаметно улыбается.

— Только если другой участник об этом пожалеет. Или заявит.

— А если не заявит, но тоже считал возможным?

— Тогда это взаимное заблуждение, — кивает он. — По регламенту — не наказуемо.

— Как мило, — я чуть склоняю голову. — У нас тут, выходит, целая философия согласия.

— Контролируемое согласие, — уточняет он.

Смотрю в сторону Александра. Он сидит неподвижно, как будто отстраненно рассматривает свои браслеты. Но у меня ощущение, что он видит нас лучше, чем мы — друг друга.

— В таком случае, — произношу я и беру ручку, — дайте знать, когда начнётся практическая часть инструктажа. Теория у нас идёт неплохо.

— Вы справляетесь, — спокойно отвечает Алекс. — Особенно с импровизацией.

Я подписываю. Александр поднимает глаза.

— Прекрасно, — говорит он. — Тогда ужин.

Алекс оставляет нас вдвоем. Это почти облегчение. Насколько это вообще возможно в присутствии человека, который, кажется, давно перестал делать лишние движения.

Как я понимаю, официальная часть завершена, стол накрыт в соседнем помещении. По инерции ожидаю ещё одну кремовую залу с вазами, но здесь интерьер совсем другой. Никакой зефирной патоки, ни одной золотой ножки. Вместо этого — столовая в темных тонах: глубокие синие стены, тёмное дерево, графитовые портьеры. Потолок высокий, под ним и прямо над столом большая кованная люстра с горящими в рожках свечами. И везде — свечи. На комодах, на трюмо, даже на столе.

Это красиво и больше в духе мессира, но меня ещё не отпустило напряжение от перепалки с ассистентом. Смотрю, как танцуют тени на потолке, и прокручиваю в памяти наш дуэт. Не слишком ли этот бюрократический спарринг походил на флирт? Вряд ли Александр упустил хотя бы один полутон, даже если в тот момент делал вид, что интересуется только структурой договора.

Стол с белой скатертью, сервировка без пафоса и соблазнительной подачи. Всё как из методички по «интеллигентному уединению»: бокалы, пара аккуратных блюд, шампанское в ведёрке со льдом. Бутылка, кстати, уже открыта — словно никто и не сомневался, что вечер состоится.

Александр ловко наполняет бокалы, подаёт мне один.

— За прекрасный вечер, — он слегка касается стеклом стекла и делает глоток, не дав пене осесть.

— За вечер без иллюзий, — говорю и чуть улыбаюсь, чтобы не выглядело как упрёк.

— Надеюсь, таких не бывает, — спокойно отвечает он.

Мы делаем ещё по глотку. Чувствую, сегодня мне придётся проглотить не только шампанское и закуски.

— Вы так деликатно выдаёте за свободу отсутствие выбора. Я про приглашение на ужин, — бросаю почти мимоходом, но слежу за его реакцией.

Он не спешит отвечать. Только поворачивает бокал, как будто изучает отражение пламени в стекле.

— Только если выбор был сделан задолго до встречи со мной.

Вот и всё. Не спорит. Не оправдывается. Просто кладёт мысль на стол — аккуратно, рядом с приборами и тартаром из гребешков.

Александр жестом приглашает к еде. А я не то, что бы без аппетита — я бы и поела, но нервный комок в солнечном сплетении не даёт. Надо есть, хотя бы для маскировки. Пока он молчит — думаю: нырять глубже или плавать на поверхности? Если верить Марии, он не инициирует, он — отвечает. То есть всё, что я скажу, будет считаться проявлением намерения. Иначе говоря — можно ляпать. Главное — ляпать уверенно. Это у умных людей называется «точка зрения».

— Я всё думаю, кем в таких историях должна быть женщина? — говорю, двигая вилкой по тарелке. — Муза? Гостья? Или штатная единица?

Он чуть приподнимает бровь, но не как реакцию — скорее как запятую в паузе.

— Я бы предпочёл «соавтор», — отвечает спокойно. — Но большинство женщин выбирают роль актрисы. Иногда — сценаристки. Режиссёром почти никто не хочет быть.

— Потому что режиссёру потом отвечать за финал, — замечаю я и смотрю в его сторону. — А актрису хотя бы можно заменить, если провал.

Он чуть двигает бокал, но не отвечает. Видимо, финал — не его текущая забота.

Лёгкий холод шампанских пузырьков в горле помогает немного притушить внутреннюю температуру. Интересная задачка: играть саму себя — и при этом так, чтобы мой внутренний Станиславский поверил. Не перегнуть. Не выдать лишнего. Но и не смазать. Искренность здесь — та же маска, просто прозрачная.

— А вы не боитесь, что я вас разыгрываю? — спрашиваю максимально лениво насколько могу позволить это себе в его присутствии.

— Наоборот, — говорит он, не поднимая взгляда. — Боюсь, что вы не играете.

Я кладу вилку, делаю ещё глоток. Ладно, мессир, давайте без фильтров.

— Знаете, мне вместе с вами как-то сразу выдали «верхний уровень». Я даже не успела освоиться в этой мифологии. Мне бы понять вообще, зачем вам женщина рядом? Для красоты? Для баланса в композиции? Или это тоже часть вашей алхимии?

— А вы не допускаете, что мне просто может нравиться общество женщин? Не как эксперимент — как удовольствие. Хотя… — добавляет он, — если эксперимент всё-таки удаётся, это, пожалуй, и есть удовольствие высшего уровня.

Опускаю взгляд в тарелку. Ужин вкусный, но я не могу им наслаждаться за разговором на грани. Хожу по тонкому льду — один смелый шаг, еще одна честная фраза — и можно сильно нахлебаться, уж я-то знаю.

— Всё-таки я так и не поняла, в каком статусе я здесь. Вас ведь, наверное, редко сопровождают случайные пассажирки? — я говорю это невинно, но с лёгким нажимом.

— Редко. Но вы же не случайная.

— Ага. То есть я… запланированная неопределённость?

— Интуитивное решение, — поправляет он. — Удачное, насколько могу судить.

— Чувство, как будто меня взяли на ответственную работу без опыта, — вздыхаю, уже почти весело. — Я забыла спросить: на моё место кто-то ещё проходил интервью?

— Если проходил, то не прошёл.

Александр откладывает приборы и чуть наклоняется ко мне:

— Неискушённость в этом деле — самый лакомый вариант, — говорит он тихо.

— Потому что меньше капризов и завышенных ожиданий?

— Потому что в таком случае ещё нет привычки играть по правилам, — отвечает он спокойно. — И никакой потребности в реванше.

Делает паузу, смотрит прямо.

— Вы же не пытаетесь доказать что-то бывшему. Или самой себе.

— Пока не пытаюсь, — уточняю. — Но если вы продолжите в том же духе — может появиться повод.

Он чуть улыбается и откидывается на спинку кресла.

— Отлично. Значит, вы живая.

Откидываюсь в ответ — зеркалю, чтобы хоть как-то сбить пульс. Вроде и прохладно, а хочется скинуть жакет. Или хотя бы распахнуть. Стоп, Слава, это по всем женским законам второго свидания — рано. Остаётся только флиртовать так, как будто верхняя пуговица уже расстёгнута. Мне хочется играть на равных, но его фора — слишком заметна. И это заводит.

— Знаете, мессир. Если бы всё это происходило в тиндере, я бы уже заблокировала вас. Подумала бы, что это какой-то мамкин пикапер решил развлечься, или целая группа таких, отрабатывающих домашку после курсов по НЛП. Серьёзно, если бы вы не сидели сейчас передо мной в человеческом теле, я бы не поверила, что этот диалог реально возможен.

Ставлю бокал на стол — боюсь расплескать жидкость.

— Впрочем… — добавляю, — вам эта алхимия идёт. Прямо органично сидит. Как вторая кожа.

О, улыбается. Ему приятно, и он уже не хочет это скрывать. Он именно такого эффекта он и добивается

— Удивительно, — говорит он, тихо. — Вы одновременно и иронизируете, и верите. Как будто дразните саму себя.

Надо же, как тонко чувствует человек! Окей. Предположим. Если этот вечер — отражение моего же запроса, — можно всё. И флиртовать, и дерзить, и даже допустить мысль быть отшлёпанной этим господином. Не успею подумать — а это уже его идея. Надо, наверное, по Карнеги шпарить — говорить то, что хотят слышать мужчины:

— Просто я представляла состоятельных людей суровыми, материальными, лишёнными романтики. У которых одни сделки на уме. В дорогих костюмах, в ремнях от Brioni, ни слова лишнего, всё по таймеру и по регламенту.

Разглаживаю на коленях салфетку, поднимаю взгляд.

— А тут вы со своей алхимией, свитой, говорите загадками. Я все жду, когда же театрально погаснет свет, потом будет быстрая смена декораций и я окажусь на какой-нибудь чёрной мессе.

— Тогда держитесь за салфетку, — говорит он спокойно, чуть склонив голову. — Свет здесь, бывает, гаснет не по плану. А смена декораций — в сознании. Самая коварная.

Вот даёт мужик. Кремень. Я бы ему дала… Оскара.

— Окей, — бросаю салфетку на стол, как белый флаг. — Если вы сейчас подтвердите, что всё это и правда не шутка, я официально теряю контроль.

Мессир чуть наклоняется ко мне и почти шепчет:

— Уже.

Я киваю.

— Поняла. Значит, можно не делать вид, что мне всё это не нравится...