Глава 28. Эксклюзивная дистрибуция

Обратный путь — как после сеанса гипноза. Вроде в себе, но чувство, что кто-то хорошо похозяйничал в моей голове. Прошёлся, как будто у него там свои тапочки и зубная щётка. Даже не помню, в какой момент и после каких его слов, я ему отдалась. Ментально. Слава богу, пока ментально. Видимо исключительно потому, что не хотелось превращать романтику в транзакцию за шубу.

Всё-таки мозг у мужчины — главный орган. Мужчина с мозгами это всегда испытание для меня. А если ещё и с телом всё в порядке, то это удар по всем моим скрепам сразу. Потому что если мужчина способен возбудить все стратегически-эрогенные зоны одной фразой — я, конечно, дам ему скидку на прочие недостатки. Даже если он, скажем, уверен, что женщины читают исключительно по диагонали.

Ладно, готова признать, что игра меня заводит. Александр — мастер интеллектуального петтинга. Любит создать антураж, не спешит. Для мужчины его возраста и статуса — это нормально. Жест с шубой покорил мою внутреннюю девочку. В двадцать я прыгала бы до потолка от счастья, в тридцать восемь ценности уже другие, но всё равно — приятно, чего скрывать. Соболь зимой всегда пригодится. В конце-концов потом можно будет банки с огурцами накрывать.

Но что делать со всем остальным?

По всем канонам ютуб-психологии я — ведомая дурочка в манипулятивной воронке, иду на красные флаги. Я и сама это вижу. Но останавливаться не спешу. Потому что, чёрт, когда ещё меня так элегантно обнуляли?

Вторую пытку каретой удалось избежать: у парадного крыльца меня забирает Роллс-Ройс Александра. Всю дорогу обратно пытаюсь зафиксировать в разжиженном мозгу основные детали, за которыми весь вечер ходила, как по минному полю.

Он интересовался мной, но стоило мне спросить о личном — Александр или уводил тему так плавно, что я забывала, куда клевала, или отвечал, но так, что вопросов становилось больше.

Выяснилось, что ему 53. Много путешествует. Живёт то на яхте, то где-то в Европе. Говорит, что отец его был североамериканским индейцем «каманчи», мать он не помнит, а воспитала его приёмная московская семья. Закончил школу с углубленным изучением французского. Всегда тяготел к физике и химии, но по настоянию приёмных родителей учился в духовной семинарии, из которой был отчислен за атеизм и нормальную сексуальную ориентацию. В каком-то там году эмигрировал в Штаты, потом во Францию, потом в Португалию. Так и курсирует. Про род деятельности — ещё туманнее. Когда-то разбогател на увлечении, да так, что теперь может позволить себе любые фантазии и легенды о себе. Короче, гений, миллиардер, плейбой, филантроп. И алхимик.

Про жену я спрашивать не стала. Моветон. Захочет — сам расскажет. Не захочет — и не надо. Жена у мужчины после сорока — это уже не человек, это обстоятельство. Даже вдовцы всё равно женаты. Разведённые мужчины — это те, кто не умеет выбирать женщин. А у Александра с этим всё хорошо. Если он холостяк по убеждению — то диагноз ясен, и невооружённым глазом: один только тон, с которым он говорил про «эксперименты», чего стоит.

— Хорошо держались, — говорит он, когда я с шубой уже в машине.

— Спасибо. Вы тоже. Я пару раз чуть не задымилась, но вы вовремя погасили.

Скорее всего, у мессира такие сексуальные фантазии — доводить женщин почти до кипения, а потом оставлять их на сутки остывать. Весь следующий день я пытаюсь отвлечься на дела текущие, но мыслями каждый раз оказываюсь «в руках» Александра. Потом в «в руках» Алекса. А потом они меняются местами. Я б уже переключилась на реального Никиту, но сегодня не его смена.

Мария с утра уехала по своим делам, особняк под управлением Ларисы немного напоминает пионерский лагерь: когда все ушли купаться, а у тебя ангина и ты сидишь одна с директрисой. Помогает немного только бульварное чтиво — мои редакторы скинули ещё десять глав романа, собранного из моих заметок. Получилось… ну, читабельно, только слишком откровенно, даже местами пошло. Местами похоже, что редакторы слишком увлеклись физиологией. Мне даже неловко было такое читать про реальных людей — как будто я заглядываю к ним в спальню. Но потом вспомнила, что, собственно, это я и делаю, работая над романом.

Моральный аспект такого сотрудничества меня не беспокоит. Наоборот, наличие целых двух литературных гастарбайтеров поднимает мою самооценку. Это, конечно, не сорок голов умственного скота как у Донцовой, но уже что-то. Проблема только в том, что я ненавижу командную работу. Я настолько плоха в ней, что мне проще самой отпочковаться или отрастить себе пару лишних рук. У меня от слова «делегирование» дергается глаз. Мне однажды приснилось делегирование, я в холодном поту проснулась и пошла спать к маме.

Но, здесь другой случай. Я бы уже бросила, если бы не они. А без меня эта история скатилась бы в пошлейший порно-рассказик. Сюжет мой, персонажи (помимо прототипов), характеры, главные диалоги — мои. За них мне почти не стыдно. Дальше редакторы собирают это в одну конструкцию, дописывают сцены, шлифуют швы, иногда добавляют такое, чего я в жизни бы не написала — но, как ни странно, это и цепляет. Интересно, потому что настолько оторвано от реальности, что хочется знать, что же будет дальше. Видимо, редакторы хорошо в курсе, что нужно целевой аудитории. Макс в их версии — какой-то гипертрофированный мачо, типичный «Ты потерялась, детка?». Скорее актёр итальянской мыльной драмы, играющий Макса, чем сам Макс. Софья — она гораздо ближе к оригиналу, но тоже какая-то слишком идеальная. Я бы всё переписала. Всё. С нуля. Но нет времени. И, главное, уже не отыграешь назад. Так что максимум, на что меня хватает — это на беспощадную правку гинекологических клише. Убираю самое кринжовое, заменяю на что-то, что хотя бы не стыдно будет перечитать в трезвом уме. На остальное просто закрываю глаза. Потому что если начать бороться с каждым фразеологическим позывом, про личную жизнь можно забыть. А она у меня только началась.

Яблочко перезванивает примерно через полчаса после отправки файла:

— Текст сейчас на модерации, — говорит он. — Но я сам предварительно посмотрел. Есть разговор. Можем встретиться?

— Что-то не так?

— Всё так, есть несколько вопросов, надо обсудить детали.

— А по телефону нельзя?

— Эм, — он мнётся, — по телефону можно, но тут ещё твоя подпись нужна на двух бумажках.

— Опять что-то подписывать надо?

— Да, формальности.

Ехать к нему в офис опять? Нет, спасибо. Раньше да, поехала бы, потому что привыкла быть удобной. Сейчас думаю — почему бы не попробовать диктовать условия, а не принимать?

— Будет минут сорок, можем встретиться в Фокаччерии на Боронной. Я тут недалеко.

Надеюсь, мой тон достаточно убедителен, чтобы у Яблочко не возникло сомнений, кто сегодня будет сверху.

Он несколько секунд чавкает что-то в трубку, потом говорит:

— Договорились. Через полчаса на месте.

***

— Признаюсь, был почти уверен, что ты это где-то откопала. Слишком всё… системно, — говорит Яблочко вместо приветствия.

Надо же, пришёл заранее, успел заказать чашку кофе. Втягивает живот, едва я подхожу. Мелочь, но она говорит больше, чем весь его образ в целом. Яблочко хочет нравится, но считает, что не имеет право заявить об этом прямо. Такой полузожник, который в зал ходит исключительно ради поддержания колец активности, следит за питанием, но позволяет себе иногда излишества в виде тирамису.

— Откопала? — я сажусь напротив. — Ты правда думал, я фанфики редактирую?

— Сейчас все редактируют фанфики, — спокойно отвечает он. — Или переводят. Или крадут сцены у кого-то, кто уже крал. Ты сама знаешь, как работает рынок. А тут — ритм, плотность, структура… Довольно профессионально для дебюта.

— Ну, спасибо, конечно, — я беру меню, хотя знаю, что ничего не закажу, кроме кофе. — Странно, что столько восторгов. Чтобы это написать, достаточно в юности пережить пару сильных увлечений, прочитать с десяток женских романов и посмотреть один турецкий сериал. Тут всё по кальке.

Он хмыкает, откидывается на спинку.

— Значит, ты подтверждаешь, что подозрения в рерайте не с потолка?

— Подтверждаю. Потому что вся литература — это рерайт. Особенно женская. Кто-то из знающих людей мне недавно говорил, что у нас до сих пор в ходу только три темы: Золушка, красавица и чудовище или семеро богатырей. Просто надо вовремя вставить сцену в душе — и ты в тренде.

Он делает вид, что смеётся, но будто чуть теряет нить.

— Да, с этим ты справилась. Я, чтобы ты знала, не поклонник жанра, но должность обязывает с новенькими работать плотнее. В общем, по тексту всё хорошо, только добавь туда немножко… — он подмигивает, — ну, ты поняла. Подробностей. Читательницы любят посмаковать.

— Хм, для непоклонника слишком хорошая осведомленность о вкусах аудитории. Но по-моему там этого достаточно?

Яблочко опрокидывает остатки кофе, вытирает губы салфеткой. Я в этот момент предпочитаю смотреть как оседает молочная пена в моей чашке. Всё-таки какая неаппетитная физиономия у Сергея, что не хочется ни есть, ни тем более рассуждать о физиологии за одним столом.

— Поверь моему опыту, — говорит он, — чем больше — тем лучше. Во времена саспенса спрос на эротику возрастает. Там конфликт, тут конфликт. Постоянно над миром висит какая-то угроза. Пока идут войны гегемонов за ресурсы — люди ищут способ сбросить напряжение. Из всех доступных получается только это.

Он осматривается, наклоняется ближе и уже почти шёпотом добавляет:

— Секс — самая продаваемая тема и самый эксплуатируемый из инстинктов.

— Интересно, — я отхлебываю из чашки. — Получается, проституция — самая денежная профессия. Может, я не тем занимаюсь?

Яблочко снова втягивает живот, рот его съезжает в косую ухмылку.

— Я тебе так скажу: любое творчество — это проституция, если оно продаётся. Поэтому, — он достаёт из папки два листа. — Вот. Контрацепция. Подпишешь — и мы защищены. Ты, я, Литхаб.

— Что это? — спрашиваю я, хотя и так вижу заголовок «Соглашение об эксклюзивной дистрибуции».

Настроение сразу падает. Ненавижу всю эту бумажную волокиту, а с моей бюрократической паранойей это можно считать патологией. Для таких случаев у меня есть Алка, которая по дружбе оказывает мне юридические услуги. Я бы и сейчас обратилась к ней за помощью, но… мы не общались и не виделись около месяца, вернее — я так и не перезвонила ей за это время ни разу. Сейчас испытывая страх перед официальным документом и вину перед подругой, я жду — что в итоге перевесит. Пытаюсь пока вчитаться в первый абзац. В конце концов, что — я сама не разберусь, что ли? А Алке перезвоню сразу после встречи с Яблочком.

— То есть я больше нигде не могу публиковать? — уточняю я.

— Только на платформе Литхаб. — кивает Сергей. — Мы не претендуем на бумагу, права остаются у тебя. Просто на других ресурсах не дублировать.

Я снова смотрю в текст. Страх, как перед дверью без глазка. Но и какой-то азарт — будто впервые иду одна.

Ручка немного скользит в пальцах. Приходится сосредоточиться: нажать, выдохнуть, изобразить две закорючки, похожие на буддистский «уналом». Ладно, пусть будет эксклюзив, раз так надо.

Он будто ждал, что я передумаю. Или задам ещё какой-то умный вопрос. Хотя бы про пункт третий. Но я молчу — из вредности, наверное. Или усталости.

— Кстати, — говорит, как будто мимоходом, хотя держит паузу чуть дольше, чем положено для такого начала, — если будут мысли по продолжению — не тяни. Пока горячо.

Ага. Пока горячо. Пока у них там клики, охваты, рекламные интеграции, я разрываюсь между сексуальным факапом и интеллектуальным абьюзом. Мне бы остаться целой.

— У меня пока мысли по тому, как пережить лето, — говорю. — Без продолжений.

Яблочко жмёт плечами, собирает документы в папку, оставляя на столе мои экзепляры и пятерку за кофе.

— Ладно, — он встаёт, накидывает пиджак. — Не смею мешать. По срокам ты в курсе. Старт в эту пятницу.

Не уходит, а медленно откатывается. Наверное, никуда не опаздывает или на что-то ещё надеется. Поправил папку, оглянулся. Ещё шаг — и снова взгляд через плечо. Не то чтобы ему было что сказать. Просто жалко уходить, когда хочется продолжения и самому за это неловко. Может, он на это намекал, а я не так поняла? Или он хочет дождаться сдачи?

Выдыхаю, когда за ним закрывается дверь. Все-таки какая у человека тяжелая энергетика! Алка бы сейчас настаивала на окуривании помещения шалфеем, потом до вечера ныла бы про трещины в ауре. Она — живой канал эзотерических знаний и юрист с шестым чувством на подставу. Раз в год практикует ВИП-ассану, регулярно чистит чакры, но при этом сносит мне договоры с трёх ударов и объясняет, где в пункте про дистрибуцию спрятан развод. Последний раз мы общались… чёрт. Я тогда как раз собиралась «всего на пару дней» в особняк. С тех пор Алка видела меня только в сторис, которые даже не я сама пощу.

— Ну что, звонила в Кремль и ошиблась номером? — Алка берёт трубку с тяжёлым вздохом, как будто отвлеклась от сериала. — Или решила проверить, помнит ли о тебе народ?

— Народ — это ты?

— А кто же ещё? Я, между прочим, единственная, кто читает между строк твои сторис. Правда, не уверена, что ты их сама выкладываешь.

— Не сама.

— Ну, логично. В них нет ни одного слова правды, как будто тебя наполовину выпотрошили и набили сладкой ватой с Патриков.

— Это всё Полина.

— Подозревала. Слушай, я сейчас серьёзно: ты там с ума не сошла? Пишут, ты живёшь в каком-то барочном спецприёмнике с женщиной, которая на Патриках считается то ли ведьмой, то ли крёстной мамкой всей эскортной Москвы.

— Угу. Мария.

— Ну так правда, что она… того?

— В смысле?

— Лесбиянка. Или просто не спит ни с кем, кроме себя?

— Я не знаю, с кем она спит, — стараюсь звучать убедительно, хотя я и правда не знаю. — У нас исключительно рабочие отношения.

— А что она в каком-то культе жриц состоит, и чтобы попасть туда, надо какие-то испытания пройти, как у масонов… У Антоши в телеге на днях как раз обсуждали, что Боня именно поэтому на Эверест лезет, чтобы её туда взяли.

— Барнина, тебе самой не смешно? — хмыкаю я, но чувствую как по позвоночнику бежит лёгкий холодок. — Это даже для тебя — перебор. Ну какой культ? Это же обычные технологии продвижения её бренда. Легенда, слухи сплетни, интервью, статьи, рилсы — это всё менеджемент. На неё работает целая команда, а теперь ещё и твоя подруга.

Чувствую, что зашла именно в ту область, в которой могу долго плавать не нарушая границ NDA. Я продолжаю:

— А Боня лезет на Эверест, потому что состоятельных мужчин возбуждают нестандартные увлечения женщины. И потом, кто знает — может она так в политику метит. Слушай, я тебе могу рассказать про светский зоопарк, про прочих звёзд голубого экрана, но только при встрече. Давай увидимся? Может, даже сегодня.

— Сегодня?.. — Алка на секунду замолкает, и я уже почти радуюсь, что она согласится. — Не получится. Я завтра в Калугу.

— Что там?

— Пока неясно. Мать говорит, что ложится в больницу. Но у нас там всё всегда «пока неясно».

— Мрачновато.

— Немного. Так что кота я тебе, прости, не оставлю. Даже на два дня. Соседка присмотрит.

— Славка справится. Он в отличие от меня знает, как выжить в изоляции.

— Кстати. Ты знаешь, кто ко мне на днях заявился?

— Неужели… — я закатываю глаза.

— Его Виталичество. Стоял в дверях, как перед мавзолеем. Говорит: «Славы дома нет. Я неделю звоню. Где она?»

— И ты?

— Слышь, — Алка хихикает, — я сказала что ты приняла дао-феминизм и стала гламурной лесбиянкой, проявляешься теперь только через сторис. Посоветовала ему связаться с твоим менеджером в директ.

— Надеюсь, ты ещё добавила, что ему всё равно никто не ответит, потому что он давно везде заблокирован.

— Нет, я гуманно ушла в нейтралитет. Но по глазам — он всё понял.

— Мда, бедный Виталик. Как же он ещё и это переживёт? Мы недавно столкнулись с ним на входе в Сыроварню. Сказала ему что-то типа: все у тебя будет, Володенька, но не со мной. Ну и короче, ушла в закат прямо в припаркованный Майбах.

— Но-о-рм. — Одобрительно тянет подруга. — Вон видишь, как забегал. Надо взять на вооружение.

— Да, только Володеньку не забудь заменить.

— Зачем!? Так эффектнее!

— Ладно, — смеюсь, — этот разговор становится опасным. Береги себя, маме — скорейшего выздоровления.

— Спасиб, подруга. Чмоки. До связи и осторожнее там в своём зоопарке.

Чмокаю в ответ, отключаюсь и мгновенно вспоминаю, что так и не сказала про яблочкины бумажки. Ладно. В следующий раз. Пусть будет похоже, как будто я звонила просто так.

Зато, как камень с плеч. Как воздуха глотнула. Как сходила туда, где спокойно могу не переживать о границах и с удовольствием их нарушать. Мы с Алкой не церемонимся, можем выдать вслух если не всю жёсткую правду друг о друге, то хотя бы честное мнение. Мы давно поняли, что в дружбе важно сохранять этот вайб одной песочницы. Всегда помнить — мы играем. Мы можем поспорить до хрипоты, поругаться даже — но всё это как бы не всерьёз. Не знаю, может это Алкина випассана так работает, может просто у нас астрологическая совместимость. Но я знаю, что ни один наш разговор дальше Алки не пойдёт, и оттого тяжелее держать язык за зубами. Желание рассказать подруге про мои приключения едва не выплескивается наружу. И я даже рада, что Алка уезжает на пару дней. Надо бы сбросить информационный перегруз куда-то в заметки, пока меня не прорвало.

Самое приятное время суток в Москве — когда небо ещё светлое, улицы тонут в синем цвете, а витрины и фонари уже горят золотым. Двигаюсь к особняку, решаю пройтись бульварами — примерить это место, так сказать, как новые туфли. Собственно, то, что это — плохое решение, я понимаю почти сразу.

Четверг. Вечер. Патрики. И впервые по-настоящему тепло. Понятно, что вся Москва встала на каблуки, накачалась контентом и вышла на охоту!

Толпа с телефонами. Все что-то снимают, кого-то ловят, кому-то дают интервью. Кто ты? Откуда ты? Сколько зарабатываешь? Пять миллионов в месяц? Шесть? Боже, спасибо, теперь я тоже так хочу.

Я прохожу мимо сгустков статистики: блогеры, маги, инфоцыгане, коучи по квантовой осознанности, продавцы марафонов, рилс-модель с раскладами на таро и девушка в костюме из денег, которая, утверждает, что гипнотизирует на успех. Театр абсурда, который стихийно вырвался на улицы. Патрики — единственное место в мире, где реинкарнация работает ежедневно. Сегодня вы — миллионер и инфлюенсерша, завтра — вебкам-модель и пиздабол. И наоборот. Цикличность — главное правило местной кармы.

На дороге медленно гарцуют ламбы и феррари, будто вялые единороги в пробке. Кто-то газует с такой страстью, что у прохожих сдувает самооценку. Из такси у «Фантома» выпрыгивают пять девиц в ультракоротком — и паровозиком, по очереди, исчезают внутри.

Уличные диалоги тут заслуживают Пулицера по кринжу:

— Сколько зарабатываешь?

— Я безработная.

— А Биркин?

— Это подарок.

— А где так загорела?

— В Дубае. Ха-ха-ха…

У каждого второго — марафон по предназначению, у каждого третьего — курс по позированию, а каждый четвёртый просто смотрит, как вся эта «фуета» идёт по кругу. Такое ощущение, что собралась вообще вся нечисть, которая только может быть. Возможно, они выползают из какой-то одной очень нехорошей квартиры. Писал бы Булгаков сейчас, то Берлиоз с отрубленной головой ещё пару часов бегал бы по бульварам и кричал, что он композитор денежных вибраций и зарабатывает пять миллионов рублей в месяц. Если бы сатана решил делать коворкинг, то вот — идеальное место.

За спиной кто-то орёт «подпишитесь на мой канал», впереди — кто-то танцует тикток-пляску под колонку. И никто ни на кого не смотрит — все позируют.

Кафе забиты. У входа в «Grace bistro» очередь. Все хотят на первый ряд — наблюдать за балаганом. Те, кто уже внутри — сидят как в VIP-ложе смотрят на прохожих чуть свысока.

Мне предлагают познакомиться раза три. Кто-то зовёт «просто зафоловиться». Парень с микрофоном хочет задать мне один вопрос. Я улыбаюсь, качаю головой и поднимаю воротник плаща повыше. Иду дальше, стараясь не задеть ни плеча, ни штатива.