Глава 29. Кодекс пиздатой силы

Смешно, но в мире, где все кричат о свободе, тишина ощущается как привилегия. Я про особняк. Едва входишь в ворота — Москва замолкает. Воздух становится плотным и влажным, как после дождя. За стенами спокойный уют как в бутик-отеле где-нибудь в старой Европе. Внутри никто никому не объясняет своё присутствие. Никто не позирует. Не снимает рилс. На контрасте с Малой Бронной — это как отпуск во время квартального отчёта. Никто никого не достаёт, все воспитанные, вежливые, интересные. Персонал, готовый трудиться сверх графика. И всё случается как бы само собой, без суеты, телефонов и работы на публику.

Мария заставила работать на себя не только внешнее, но и мое внутреннее пространство. Буквально недавно ещё я иронизировала по поводу всяких женских практик, работы с женской энергией, а сейчас сама сижу в гостиной на диванных подушках в числе самых приближенных к «искусству» женщин. Тут у кого угодно пошатнутся опоры. И я уже не стараюсь держать дистанцию и не делаю вид, что участвую в этом ради развлечения. Я уже впитываю всеми клетками эту атмосферу. Мне уже не кажется смешным называть такие встречи «Салоном» — есть что-то в этом такое из Франции, лёгкое, куртуазное. И пусть это всё как-то по-киношному, пусть я до конца не понимаю, как меня в такое могло затянуть — всё это мне сейчас дико нравится. Именно так: дико и нравится.

Всё слишком похоже на то, что я уже в процессе, который как-то незаметно вышел за рамки изначальных договоренностей с Марией. Помню она говорила, что никакого «посвящения» не будет, если я не хочу. Но я так же помню, что не давала согласие на это посвящение без моего ведома. А оно как будто вот сейчас происходит и я его принимаю.

Нас пятеро, Мария шестая. И мое участие в её шабаше — тоже шестое, что скорее всего что-то значит. Свечи. Хрусталь. У нас сегодня босая вечеринка, мы в шёлковых платьях, без белья, без мейка. Под потолком звучит музыка — что-то камерное, очень изысканное. Я теперь понимаю, почему телефоны здесь — моветон. Даже не ради какой-то тайны — они просто не вписываются в картину.

Сидим, беседуем. Каждая такая встреча начинается с разговоров на отвлеченные темы. Музыка, культура, кто где был, чем занимался. Я сначала напрягалась, боялась что близкий круг Марии начнет обсуждать свои приключения на яхтах олигархов или спросит меня чем отличается категоричный императив Канта от бихевиоризма. Но нет, девчонки не строят из себя ни светских львиц с дипломом по философии, ни упакованных «писечек». Красивые, умные, с искрой в глазах. Такие — женщины с мнением. Пусть не всегда аргументированным, но независимым. И мне нравится быть в их числе.

Мария, как всегда, подхватывает тему в нужный момент — не перебивает, не задаёт повестку, просто вдруг начинает уводить беседу в нужное ей русло.

— Женщины коварны по своей натуре, — говорит она. — Мы всегда чувствуем, если мужчина нас хочет. На уровне подсознания, каким-то первобытным инстинктом, мы умеем это желание пробуждать, растягивать или удовлетворять. Зависит от настроения и от многих факторов, которые должны сойтись. Знакомо?

Мне даже память напрягать не надо, мой недавний импульс до сих пор тлеет внизу живота.

— Вот. Понимать эту силу и управлять ею нас не учат с детства. Наоборот, впаривают что-то на церковном из шестнадцатого века. Целомудрие. Слово, которое как заботливая токсичность. Кто-нибудь знает, зачем они его достали из нафталина? Что это, вообще такое? Видели плакаты вдоль дороги с социальной рекламой? Там мама с девочкой и надпись: Расскажи своей дочери о целомудрии. Окей. А почему бы папе не рассказать своему сыну об ответственности? Почему нет таких плакатов, где крупными буквами написано: уважение к чужим границам — это то, чему учат с детства! У нас бы, может, и войн никаких не было уже...

— Это утопия, — замечает кто-то.

— Целомудрие — это утопия, — говорит Мария. — Как крышка на кастрюле, в которой ты варишься в собственном соку. Наше общество хочет видеть в женщинах «украшение коллектива». В глобальном смысле, что это такое?

Она соединяет большой палец и мизинец в привычный знак — зал затихает.

— Удобная, мягкая, неконфликтная. Всегда улыбается и вкусно пахнет.

— Ведет быт и не мешает, — добавляет Настя.

— Рожает.

— В месячные уезжает к маме! — вставляет Полина.

Все хихикают.

Да смешно. И грустно одновременно. Потому, что жизненно — как у меня с Виталиком. Он считал, что женщина обязана сохранять хорошее настроение, особенно в его присутствии. Как комнатная хризантема — тихо цвести, не ссориться с интерьером. Любую мою эмоцию выше 30 децибел он воспринимал как личное оскорбление. На фоне этого его величие быстро стало нарицательным. Его Виталичество обидчив, раним и при этом свято уверен, что главное — это его состояние. Я однажды пожаловалась на усталость, а он сказал «Мне тяжело это слышать». Простите ваше сиятельство, в следующий раз оформлю «бернаут» в стихах.

Судя по реакции зала — у нас здесь у всех общий бывший — такой коллективный Виталик, плюшевый доминатор в тапках с «Домостроем» в качестве туалетного чтива.

— Шлюха в постели и хозяйка на кухне, — говорю я.

— И девственница в гостях! — дополняет София.

— Я согласна на такие условия, если он купит моей маме дом в Монако, — смеется Вика.

— Думаю, в этом случае цель оправдывает средства, — Мария улыбается, — но это как раз то, что противопоставляется целомудрию. Хорошая девочка не ставит условия и не называет цену. Понимаете, дорогие мои, — замкнутый круг. Куда ни ткни — тупик. Женщины запутались в требованиях. Попробовали играть в игру «быть собой», только никто не знает что это значит, вообще? Где я? Кто я? Ау? Всё, что мы знаем о себе — это отражение мира, если еще глубже нырять — взаимодействие импульсов и волн. Наши личности — это маски из зеркальной мозаики. А что настоящее? — Мария собирает пальцы бутоном, призывая слушательниц к максимальному вниманию. — Чувство! Не как реакция на что-то, а как... желание.

— Огонь внизу живота, — кивает Полина.

— Именно. Целомудрие, домострой, как и непорочное зачатие, придумали жадные, закомплексованные мужики, которых страсть как привлекают раскрепощенные женщины и пугают. Поэтому они уже какое тысячелетие всех нас пытаются укротить и держать под контролем нашу сексуальность. Вместо воспитания в девочках уважения к себе, к своим проявлениям и границам им эти границы обносят колючей проволокой. Забавно — все хотят этой женской энергии, но мало кто готов выдержать её дикую сторону. Мужчины ищут в женщине богиню, а когда встречаются с Иштар, Лилит или Кали — пугаются свой же тени.

— Так что делать? — спрашивает София и смотрит на меня. Я поддерживаю её в ответ улыбкой.

— Да, что делать? — киваю.

— Принять в себе и Иштар, и Кали, и Лилит. — отвечает Мария. — В каждом хаосе — истинная сила, не подчиняющаяся никаким правилам. Принять и начать её использовать, как инструмент.

— Что это значит?

— Это значит — поддаваться желаниям, примерно оценивая последствия. Всегда помнить, что вам можно всё. Но хватит ли потом сил и смелости соответствовать?

Я машинально поднимаю руку, чтобы спросить:

— А если понимаешь, что последствия неминуемо будут и всё равно поддаешься желанию?

— А разве не из этого состоит жизнь?

На некоторое время все замолкают.

— Ну, жизнь у всех разная, — еле слышно замечает София.

— Жизнь, дорогая, разная, а сценариев не так уж много. Какая жизнь у твоей мамы? А у твоей бабушки? Судьба у них примерно одинаковая. Замужество, материнство, развод, внуки, старость. Большинство женщин живут в немом отчаянии, обесцененные и продавленные. И носят в себе свой потухший огонь. А есть те, кто даёт своей силе выход. Отпускает Богиню прогуляться по территориям, запретным для хороших девочек. И, как ни странно, именно там обитают мужчины, признающие ценность самого её присутствия.

Иногда мне кажется, что Мария заранее репетирует эти речи, хотя звучат они всегда как экспромт. Такая безупречная спонтанность, от которой слегка тянет провокацией. Как будто даже её паузы специально продуманы так, чтобы слова попали точно туда, где больно — и уже не понятно, она утешает и или расшатывает.

— А если не уверена, что вообще хочешь быть этой «богиней» или «жрицей»? — спрашивает София. Голос в этот момент у неё совсем юный, почти извиняющийся. Но в нём — то, что нас с ней объединяет: страх не соответствовать. Или наоборот — страх соответствовать.

Мария делает глоток из бокала с прохладным напитком. Молча улыбается, как будто это был идеальный вопрос для идеального момента. Поворачивается к ней:

— Никто не обязан становиться жрицей или богиней. Это не титул. Это способ не раствориться.

Она делает паузу — ощутимую, как толчок локтем.

— Ты не должна примерять на себя роль. Ты просто вспоминаешь, кто ты.

Мария снова собирает пальцы в бутон. Это значит — сейчас будет структура. Важная информация. Код. Возникает желание приготовить блокнот для заметок, но подозреваю, что такие инструкции лучше запоминаются телом в моменте.

— Первое положение нашего кодекса: никто не должен знать, что ты умеешь влиять — до тех пор, пока он уже не поддался. Сила женщины не в демонстрации. А в плотности. В том, чтобы не стремиться впечатлить, а просто быть — настолько, что остаёшься в голове. Всё, что выглядит как естественное — работает. Всё, что выглядит как усилие — ломается.

Она ждет, когда все усвоят сказанное и соединяет большой палец с мизинцем:

— Второе: не соблазняй — дай соблазниться. Женщина ничего не предлагает. Она просто так устроена, что находят именно её. Если он чувствует охоту — он отступает. Если чувствует выбор — остаётся.

— А если он сам — охотник? — опять интересуется София.

— Дай ему это. Чего хочет охотник?

— Догнать добычу и съесть.

— Значит тебе надо бегать так, чтобы он мог догнать, но не успевал нажраться. При условии, конечно, что такая игра тебя тоже заводит. Но отсюда вытекает следующее положение…

Она добавляет безымянный палец в композицию:

— Никогда не заигрывай с властью, которую не готова удержать. Можно взять внимание. Но удержать уважение, когда раздеваешься — это и есть уровень. Твоя внешность — наживка. Твоя речь — крючок. Но решает то, что остаётся, когда выключается свет.

Мы с Софией снова обмениваемся взглядами.

— Женская автономия, — продолжает Мария, — это не одиночество, а способность быть в паре, не теряя себя. Ты не нуждаешься — но можешь выбрать. С нужным ты растёшь, а не исчезаешь. Если после встречи с мужчиной ты стала меньше — уходи. Если больше — оставайся. Но только до тех пор, пока это рост, а не воронка.

Мария завораживает. Она из тех, чьё существование можно спокойно переносить только, если ты сама такая же — каждым флюидом и интонацией демонстрируешь, каким замысловатым цветком распускается женщина, свободная от необходимости производственного труда. Судя по лицам присутствующих дам, к ней обращённым, — все плюс-минус испытывают те же эмоции и с постулатами этими согласны.

— Сексуальность не ограничена только телом, — Мария немного снижает тон. — Это осознанное «да». Мужчины видели всё. Кроме одного — искреннего женского присутствия. Не «я должна», не «я прогибаюсь», а «мне нравится — и я хочу и выбираю». Это власть.

Я даже сглатываю — так мне заходит то, что она говорит, как будто кто-то гладит по голове и шепчет: «ты не шлюха, ты — женщина, которой всё можно». Что ж, под этим соусом можно проглотить всё, что угодно: от коммерческой эзотерики до квантовой психологии, главное — не терять голову и слушать дальше.

— Не реагируй — настраивай, — Мария продолжает, глядя теперь на меня. — Ты не ветка в буре. Ты — настройщик ветра. В любой комнате должна быть ты — та, через кого меняется атмосфера. Проекции всё равно будут. Твоя задача — управлять зеркалом.

Она замолкает, не отводя глаз. Скорее всего, эта информация эксклюзивно для меня. Я обвожу взглядом аудиторию — девчонки сидят, затаив дыхание, слушают Марию, а гуру смотрит на меня, как будто мы с ней одни здесь.

Как ещё можно трактовать этот твит? Управлять зеркалом — понятно. Я этим каждый день занимаюсь, наверное даже успешно, судя по концентрации внимания к моей персоне. Если отбросить мораль — я сейчас в самом центре собственной жизни, не в плане линейного движения от начала к концу, а в том смысле, что именно сейчас, наконец-то, я тот центр, вокруг которого всё крутится. От этой мысли захватывает дух и внизу живота становится горячее. Ну, подумаешь, я, вместо того, чтобы изобретать таблетку от рака или писать материалы для оппозиционных каналов, примкнула к тайному обществу куртизанок со своей мифологией, иерархией и юридической системой. Зато, как мне здесь всё нравится! «Ама сингл рич бич» — может я этого и хотела? Видеть себя такой?

— Свобода, — тем временем говорит Мария, обращаясь уже ко всем, — это не отсутствие границ. Это умение их рисовать самой. Кто пускает — ты. Кто решает — ты. Спокойное «нет» — зрелость. Спокойное «да» — контроль.

— А если ты замужем? — выдает София и все взгляды обращаются на неё.

— Пока ты веришь, что это что-то меняет — ты не свободна.

Мария говорит только это, ничего не добавляя и никто из нас не решается спорить с этим утверждением или уточнять. Все всё поняли и офигели. Сидят и ждут продолжения.

— Свет проявляется на фоне тьмы. — Мария опять показывает фигуру из двух соединённых пальцев. — Белое на белом не проявляется. То, что ты прячешь глубоко внутри — не отменяет твою силу, а делает её видимой. Свет считывается только на фоне тьмы. И твоя теневая сторона — не ошибка, а основа.

— О да! — говорит Полина, проводя ладонью по бритой макушке. — Обществу от наших теней некомфортно. А вот она — моя тень! — девушка поворачивается к нам затылком и демонстрирует тату: — Не делай мне мозги и ты с ней подружишься!

— Совершенно верно, — соглашается рыжая. — Не открывайся тем, кто не умеет беречь — предпоследнее положение кодекса, которое говорит нам, что женственность зря считается слабостью. Это допуск. Жрица не впускает в храм первого, кто постучал. Только того, кто понимает, куда он вошёл — и что делает внутри.

Я ерзаю на диванных подушках. У меня есть вопрос, но как его задать так, чтобы не выдать себя с потрохами? Что делает жрица, когда в её пространстве сталкиваются двое? Один — импульс. Второй — вызов. Один уже был внутри. Другой — вроде как только подходит к порогу. Можно ли впустить обоих? Или жрица знает, что храм — не проходной двор? Или, наоборот, её сила — в том, чтобы не отворачиваться от последствий и уметь держать пространство, даже когда оно становится полем пересечений? Мне хочется спросить у Марии, не дрогнет ли от этого её бутон из пальцев. Или именно так и должно быть — жарко, смело, неоднозначно?

— А если жрица сама открыла храм не тому, но, строго говоря, не жалеет? — спрашиваю я, стараясь, чтобы это прозвучало как общий вопрос. — Более того, если бы не обстоятельства, оставила бы всё как дерзкое приключение. Но оказалось, что он — не случайный прохожий, а, скажем так, человек из свиты другого… потенциального паломника. Это уже кощунство или простое прегрешение?

Мария чуть наклоняет голову, будто разглядывает меня сквозь полупрозрачный занавес. По залу пробегает лёгкое напряжение, как от перемены давления — никто не шевелится, только где-то клацает стеклянная трубочка о стенку бокала. Взгляд у неё — внимательный, но не оценивающий. Как будто ждёт: дойду ли я до сути сама или придётся подталкивать.

— Скорее, задача со звездочкой, — мягко говорит она и подмигивает. — Жрица просто не делает вид, что всё под контролем. Она дышит ровно, пока пространство само расставит акценты. И не суетится: храм — не проходной двор, но и не министерство юстиции. Там свои законы. Переходим к последнему положению или ещё есть вопросы?

Воздух звенит тишиной, как после разряда. Никто не хихикает, не комментирует — просто все переглядываются друг с другом. Если это был тренинг — он прошёл как мистерия, а если просто пятничный девичник — то, пожалуй, это лучшее вложение в самоценность за последние месяцы. И все это тоже понимают.

— Ну что, — говорит Мария чуть тише. — Значит закрываем и идём ужинать?

Она снова собирает пальцы в мудру.

— Женская магия — это не заговоры. Это подача. То, как ты держишь бокал, как поворачиваешь голову, как молчишь — и есть ритуал. Если ты знаешь, что делаешь — это работает.

Эффектная точка. Мария на диване в шёлковом платье глубокого зеленого цвета с длинной ниткой жемчуга на шее просто просится на разворот в «Vogue». Да. Легко о женской магии рассуждать, когда ты ведьма. Когда у тебя нет нерабочей стороны или неудачной позы, когда даже на случайных кадрах ты получаешься не хуже, чем на официальных. Когда ты живое воплощение инстадивы, да ещё и говоришь так, как будто текст тебе пишет копирайтер от бога. Деньги можно делать только на этом. Чем она и занимается. Вот она — настоящая «сингл рич бич»! А мне бы хотя бы распечатку этого её «кодекса пиздатой силы» для начала.

Смотрю на «сестричек». Вот Полина — можно ли сказать про неё так же? Вполне. У девчонки алопеция с двенадцати лет. Лицо, рост, фигура — есть, а волос нет. Однажды она решила снять парик и пошла на вечеринку, где познакомилась с Марией. Дальше — не сложно догадаться. Она говорит, что волосами она заплатила за встречу с ней, потому что если бы не «искусство», скорее всего, через какое-то время парик бы вернулся на место со всеми ментальными проблемами. Сейчас у Полины интересная и насыщенная жизнь и несколько состоятельных «рабов». Она по типажу — полная противоположность рыжей кошке. Скорее сука-доберман. Но их объединяет эта безупречная легкость подачи себя в каждом жесте, которая может быть только или врожденным качеством или воспитанным и доведённым до автоматизма.

То же, в принципе, можно сказать и об остальных дамах. Ассистентки Марии Вика и Настя — на первый взгляд типичные тёлки из шортсов про жизнь богачей из Монако. Там такие девочки ходят под руку с папиками или приезжают с ними на суперкарах в ресторан. Но Джоли-один из неблагополучной семьи, в которой отчим избивал мать, пока не отправил на тот свет. Настя приехала в Москву, как только исполнилось восемнадцать — продать девственность, а потом, возможно, и почку. И планы изменились благодаря случайной встрече с Марией. Нет, цветочек свой она, в итоге, продала, но очень состоятельному мужчине, которого ей «нашла» Мария. Теперь у неё диплом специалиста по стратегическому планированию и она — ассистентка Марии.

С Джоли-два, кстати, похожая история. Вика и Мария познакомились, когда летели одним рейсом в Дубай. Для Вики было большим сюрпризом узнать от новой знакомой, что, скорее всего, никакой заморский принц Султан ибн Абдрахман её там не ждёт, а ждёт бордель где-нибудь в Дейре.

София — единственная из нас, кто пришла к Марии сама и попросила помочь ей «разлюбить» мужа. На общем фоне наши с ней истории выглядят как-то несолидно. Одна опасается раствориться в ярком и доминантном самце, другая — в тридцать восемь ищет свою идентичность.

Все мы здесь вроде бы такие разные. Но если чуть отмотать назад, то окажется, что каждая из нас пришла к Марии на перепутье. Кто-то с испорченным паспортом, кто-то с разбитым сердцем, с кредитом на грудь или иллюзиями.

Иногда мне кажется, что мы не ищем свободу — мы ищем инструкцию, как быть собой и не облажаться. Чтобы и чувство прожить, и маникюр не испортить. Чтобы храм — не проходной двор, но и не мавзолей. Чтобы не одна, но и не растворённая. Чтобы хотеть — и не стыдиться. И если уж жрицы бывают на ставке, то, может, мне положен хотя бы учебник. Или хотя бы право на ошибку без последствий?