Глава 37. Добро пожаловать или посторонним вход воспрещен

«Секс с аудитором масонов — это новая цель» — первое что вижу утром в телефоне.

Знал бы он, как меня заводит его самоуверенность. А в баре ведь казался уставшим менеджером, замученным рутиной и выгорающим в гонке за повышением. Я, может, и решилась тогда на тот безрассудный поступок, так сказать, из гуманитарных соображений. Ну, в качестве спасения утопающего.

Кто ж знал, что он окажется таким целеустремлённым типом с лёгкими маниакальными наклонностями.

Меня мама от таких всю жизнь оберегала. Считала, что они водятся исключительно в злачных местах — на дискотеках и в подворотнях — и потому в зоны риска меня не пускала, пока я от неё не съехала. Мамулечка и не догадывается, что всех, от кого меня действительно стоило бы оберегать, я встретила в коворкингах и на тиндере.

Сокурсник Ваня — маменькин сынок и непризнанный гений современной и будущей поэзии.

Парень с района Николай — тут даже по имени и амплуа всё понятно. Я им просто восполняла дефицит тестостерона у Вани. Как оказалось, у него таких Слав — упаковка «неделька».

Кто там был следующий…

Егор. Хороший парень. Спортивный, надёжный. И при этом — скучный и липучий. Он хотел, чтобы всё было «как у людей» — свадьба с лимузином, карапузики. Сначала мальчик. Потом девочка. А я уже тогда знала, что буду ему изменять. И изменила… с его другом.

Так вот.

Виталик — как следствие всего вышеперечисленного — удивительным образом сочетал в себе качества, на которые я когда-то западала. Только в таких пропорциях, что за год отношений меня просто размотало.

Красивый, высокий, начинающий криптоинвестор Виталий. Не скучный. Спортивный. Сексуально активный. Не парень, а сказка. Только страшная. Потому что Виталик был помешан на контроле, который сам же и не вывозил. Почувствовать себя доминантным самцом он мог только с женщиной, но даже в постели у него это выходило так себе.

Собственно, вот.

Пока на фоне всех этих экспонатов Алекс — куда живее. С прямотой, на которую ни один из моих бывших так и не решился.

И ещё я уверена: никто из них, окажись они тогда на месте Алекса в баре, не пошёл бы за мной в номер. Струсили бы.

Разве что Виталик, но и он, возможно, в последний момент сбежал бы.

К счастью, долго предаваться воспоминаниям не выходит. Мария носится со своим балом, не даёт поспать — едва я доела завтрак, приходит Стася и приводит с собой странного типа, которого называет «Солнце».

А «Солнце» — это лысый, как ладонь, мужик, с чёрной блестящей бородой, на каблуках и в шёлковой пижаме с уточками. Гибрид брутального армянина и Шуры, только в чуть более высокой ценовой категории. Жестикулирует, шумит, всех называет «детками» — даже Ларису и гарсонов. Видимо, в этой истории одной волшебной палочки феи недостаточно. Нужен дизайнер.

Выясняется, что мужчину зовут Виктор — с ударением на «о». Создатель собственного бренда эксклюзивного нижнего белья. Для женщин. И, судя по всему, мужчин тоже. «Victor's Secrets» — What he knows, you wear, ага…

Мерки он снимает лично. Сам рисует эскизы. Сам делает примерки. Его комплект, как он между делом сообщает, заказывала сама Ирина Шейк. И ещё — несколько других знаменитостей, которые, по его словам, не хотели бы афишировать, но очень благодарны. Судя по кокетливому трепету его ресниц, благодарность имела вполне рыночную форму.

— Моя задача — не одеть, а раскрыть, — сообщает он, глядя мне в грудь. — Хотя, в твоём случае, может, и чуть-чуть одеть. Не могу же я лишить гостей всей интриги заранее.

Он щёлкает планшетом, показывая мне эскизы. Один за другим — все определённого фетиш-характера. Переплетения лент, цепочек, вырезы в самых неожиданных местах. Это не бельё. Это — очень гламурная БДСМ-потрупея. Или скорее — секс-доспехи.

Ну, приехали.

— А… где платье? — спрашиваю, листая эскизы по второму кругу.

— Платье? — Он изображает ужас. — Ты что, идёшь на школьный бал? Это Апокалипсис, детка. Тут всё с ног на голову. Платье — это завуалированная форма страха. А мы с тобой хотим быть откровенными, правда?

Я киваю. Хотя хотелось бы уточнить: мы — это кто? И почему, блин, я обо всём узнаю по факту? Меня никто не предупреждал, что речь идёт о секс-вечеринке.

Я смотрю на Марию — она целиком занята процессом и про меня, как будто забыла. Присматривает «бальный наряд» себе. Как выясняется, она там тоже будет. И это немного успокаивает. Кажется.

— Это не бельё, детка, — продолжает Виктор. — Это манифест. Всё, что ниже шеи — твоя подпись под заявлением. Всё, что выше — визуальная точка входа.

Прекрасно. Осталось только понять, под чем именно я поставила подпись — потому что про оргии в договоре, кажется, ничего не было. Как и про точки входа.

— Я правильно понимаю? Бал — это секс-вечеринка? — спрашиваю, как только Стася с «Солнцем» покидают особняк.

Мария не отвечает сразу. Подходит к бару, начинает звякать фужерами. Что-то наливает — себе, потом мне. Я уже знаю эту тактику. Она делает так, когда ей нужно немного времени, чтобы я сама мысленно дошла до самой неудобной версии. И чтобы, когда она её произнесёт — это уже не казалось шоком.

— Понимаешь… — говорит она, ставя передо мной пузатый бокал с коньяком. — И да, и нет. Секс-вечеринкой это будет для тех, кто купил или заслужил пропуск. Мы в этом не участвуем. Потому что мы — в зрительном зале.

— Хорошая новость, — выдыхаю я и делаю глоток.

— Это не всё.

Я осторожно втягиваю воздух так, чтобы не закашляться от коньячного градуса.

— Ты не просто в ложе, наблюдающая за спектаклем, — говорит Мария. — Ты — Королева.

Я не выдерживаю: кашель и смех срываются одновременно.

— Что?

— Ты — королева бала, — повторяет она, хотя прекрасно знает, что я услышала с первого раза.

Но вижу: ей не смешно. Совсем. Она смотрит в бокал, гоняя в коньяке круг света.

— Ты серьёзно? — спрашиваю я.

Мария кивает. Делает глоток тоже.

— И что… они будут целовать моё колено? — пытаюсь отшутиться.

Но ни тени улыбки. Ни один лицевой мускул не дрогнул.

— Булгаков был ближе к реальности, чем думал...

— Это не ответ, — не отступаю я. — Так будут или не будут?

Мария едва дёргает уголком рта. На секунду мне даже кажется, что она вот-вот рассмеётся и скажет что-то на Алкином: «ну и моська у тебя, Славка, — уссышься. Да шучу я, расслабься.»

Но нет. Смотрит, не моргая. Как следователь по особо важным делам. И, в общем, понятно — ответа не будет.

— И что, никто из них… — я киваю в сторону окна, за которым живёт свой день столичный бульвар, — не догадывается, что их водят за нос?

— Наоборот, — говорит она. — Они уверены, что это часть ритуала. Просто спрятанная на самом видном месте.

— То есть…

— Ты слышала, что якобы тайные общества сами распространяют о себе конспирологические теории? Чтобы всё казалось мифом?

— Ну, что-то такое… слышала.

— Вот и они так думают. Что Булгаков в своём романе описал то, что не должно быть принято всерьёз. И именно поэтому — оно и есть самое настоящее.

Я даже откидываюсь на спинку кресла. Интересно, кто же так издевается над нашей богемной элитой? Неужели сам Александр? Но он ведь говорил, что не читает художественную литературу. И с романом Михаила Афанасьевича не знаком. Значит, не он креативный продюсер этого абсурда.

— И кто это придумал?

— Что?

— Ну… выдавать спектакль за «чёрную мессу». И чтобы персонажи принимали всё это за правду.

Мария тоже откидывается, как будто только что услышала подтверждение тому, что все идёт по плану.

— Неважно, — говорит она. — Неважно, кто придумал. Главное, ты всё поняла.

Понять бы ещё, что именно я поняла. Голова пухнет. Может, и меня водят за нос? Только в обратную сторону. Заставляют поверить, что всё это бутафория, а в итоге придётся пить настоящую кровь. И рациональное во мне буквально вопит: блядь, Слава, тебя разводят, очнись и проверь, всё ли на месте?

Но есть и другой голос — томный, тягучий, он сладко шепчет, заглушая вопли: ты не сошла с ума, ты просто перескочила несколько шахматных клеток. Потому что, вопреки привычному сценарию, когда-то не осталась дома с книжкой, а пошла по приглашению рыжей ведьмы на её шабаш.

Я не помню себя до всех этих событий. В смысле — я стою голая перед зеркалом в ванной и думаю: я всегда была такая? Или я стала видеть себя такой только после контакта с Зеркалом Иштар? Кажется, у меня были к себе претензии. Да, я, вроде бы, хотела чуть выразительнее талию, может — круглее зад, и уже склонялась лбом к ботоксу. Вот брови, помнится, тоже не устраивали. Густые, чёрные — они отнимали у меня столько же времени, сколько бы отнимал небольшой огород, мне кажется.

А сейчас — никаких нареканий. Я шикарная баба. Просто по факту. Охуительная! Причём в любом зеркале — ни единого повода придраться. И да, я вполне вижу себя в наряде из металла и кожи от Виктора, но не в роли Королевы бала сатаны. Потому что если его гости реально верят, что Александр — кто-то типа Воланда, то и я для них должна играть Маргариту. А я боюсь, что мне не хватит актёрского таланта для такой серьёзной роли.

Текст успокаивает, как вязание. Слова складываются в предложения быстрее, чем я успеваю печатать. Мысли и сюжет прут как танки — только успевай заряжать и строчить. Сцена с гвоздиками отлично ложится в фабулу, туда же — кожаное бельё с цепями.

А главное — я, как демиург, могу не ограничивать себя ни в чём. Могу, например, заставить Макса страдать. По-настоящему.

— Ну ты вообще… Ты как успеваешь? — раздаётся голос Яблочко в телефоне через двадцать минут после отправки файла с отредактированным текстом. — Ты вообще ешь, пьёшь? Трахаешься?

Я слышу, как он хихикает в трубку.

— Я просто… ну ты не стесняйся. Если что — помогу.

— С чем? — смеюсь я.

— Ну…

— Карбонарой меня накормишь?

— Эх… Лучше бы я не знал, что это такое. Потому что из уст писательницы эротики это звучит… как-то особенно... прикольно.

— Спасибо, Сергей, но я в гуманитарной помощи не нуждаюсь. Лучше деньгами.

Разговоры о материальном быстро убивают в Яблочке остатки романтики. Тем более, что шанса у него и так нет — и он это знает. Всё, чего он всерьез от меня ждёт, — это прибыль. И если всё будет идти так, как сейчас, он начнёт настаивать на продолжении...

…а до «Апокалипсиса» остается пять дней.

В Москве весна в разгаре и я, как никогда, в её эпицентре, в числе наблюдателей за бурным цветением понта и пафоса. На этом фоне «бал сатаны» выглядит почти логично. Как природное явление или стихийное бедствие, которое давно зрело. Потому что если смотреть на «Апокалипсис» как на художественное высказывание — это даже красиво: спектакль, который обнажит все пороки общества и баги в культурном коде.

Это вам не просто очередная «голая вечеринка» и не эстетическая прихоть московской знати, жаждущей посвящений, а тщательно срежиссированная игра в иллюзию доступа. Игра, в которую они сами — добровольно и с воодушевлением — вступают, словно бы заранее зная: за антуражем и фразами есть что-то... Что именно — не так важно. Важно быть «допущенным».

Никто им прямо не говорит, что это ритуал. Никто не обещает вхождения в ложу, не выдаёт ключей от «мировой закулисы». Но всё устроено так, что сама атмосфера превращает приглашение в доказательство избранности. И они охотно принимают правила, не проверяя — настоящие они или выдуманные.

Если на это смотреть как на постановку — картина даже изящная: тщеславие, работающее само на себя, без внешнего давления. А если смотреть как на инструмент — становится любопытно.

Кто всё это придумал — действительно, не так важно. Важно, с какой точностью считываются желания, страхи и амбиции тех, кто соберётся на «Апокалипсис». Тех, кто готов покупать ощущение причастности, не спрашивая — к чему.

Я пока не знаю, во что именно я вписана. Но знаю, что теперь мне нужно смотреть внимательнее. Не только на мессира, но и на всех, кто его окружает. Кто приглашён, кто служит, кто наблюдает. И особенно — на события, которые складываются в цепочку.

Наша пятая протокольная встреча с Александром — открытие некоего фонда с символичным названием. «Обетование» — звучит, как будто организаторы сразу предупреждают: обещать — не значит выполнить.

Наряд для выхода — самый сдержанный из всего, что Стася успела на меня примерить. Белоснежный костюм с кроп-топом без бретелей, алые губы и алые перчатки из тонкой кожи. Деталь стильная, яркая и, кажется, не случайная. Пальцы срезаны так, что кольцо на руке остаётся вне поля зрения. Не знаю, задумано ли это, или мне просто чудится — но если перчатки нужны, чтобы кольцо не выдало во мне «вагину ордена пиздатой силы», можно было и сказать. Я бы его сняла.

В девять водитель Александра забирает меня из особняка. Минут через десять пути становится понятно, что едем мы не на Котельническую, где должно быть это «Обетование», а в клуб Макса.

Машина тормозит не у главного входа, а как и в прошлый раз — у чёрного. На этот раз меня встречает Циклоп — одноглазый начальник охраны мессира. Кивает сдержано в ответ на приветствие и молча ведёт до двери в стене, пропускает, а сам остаётся снаружи.

Дальше идти надо одной.

Странный коридор — безлюдный и какой-то тоскливо-знакомый. Тусклые лампы освещают бледно-зелёные стены, к которым лучше не прислонятся в белом. Запах тоже странный. Как в жилом доме, будто здесь кто-то жарит картошку и держит котов.

Я останавливаюсь у единственной двери — невзрачной, обитой коричневым дерматином. Типичная дверь в типичной советской панельке. У нас, кажется, именно такая и была.

Что ж… Нажимаю ручку. Дверь со скрипом уходит в темноту.

Я уже знаю, что мне туда надо и того, что меня там ждёт — не избежать.

И знаю, что надо протянуть чуть-чуть руку вперёд и вправо, чтобы зажечь свет.

Одной микросекунды хватает, чтобы мир подо мной дрогнул.

Чувство, когда из темноты на тебя летит КамАЗ с прошлым, слепя хлынувшими воспоминаниями — вот что это такое.

Я стою на пороге родительской квартиры, в которой прошло моё детство. Какая-то часть сознания отказывается верить глазам. Ум в панике, но всё ещё пытается найти рациональное объяснение: все типовые квартиры раннего постсовка похожи друг на друга, это иллюзия, сон, технологии, чья-то странная шутка… В конце концов, этого просто не может быть.

Но чем дольше я вглядываюсь в мираж, тем реальнее он становится. Те же стены с обоями в геральдических вензелях и в ромашках. Потолок. Линолеум. Красный дисковый телефон на трюмо. Даже папины тапочки под пуфиком. Детали, забытые навсегда, вдруг воскресают в памяти вместе кадрами из прошлого — стоит только взгляду на них задержаться.

Этот коридор… В детстве он казался бесконечным — я гоняла по нему на трёхколёсном велосипеде. Сейчас — всего четыре шага, и всё. Слева — спальня родителей. Справа — детская. Между ними — туалет с ванной, раздельные, на зависть маминым подругам. В зале — финская стенка, мягкий уголок, цветной телевизор — папины производственные трофеи. В общем — фасад идеальной семейной ячейки.

Сказать, что я в шоке — ничего не сказать. Я даже не пытаюсь понять, как это возможно, но двигаюсь осторожно, как будто боюсь наткнуться на стеклянную преграду. Всё настолько реальное и живое, что психика трещит по швам. Стены, мебель, трещины между полом и плинтусом — всё настоящее. Даже голоса. Я слышу их всё яснее:

— Поднимай! — требует мужской.

— Не буду! — упрямится детский.

— Будешь! Подними сейчас же!

— Нет!

— Последний раз говорю, поднимай!

— У-у-у-а!

Сухой шлёпок и детский крик, переходящий в плач, заставляют закрыть уши. Мне внезапно больно, как тогда, в пять лет. И обидно. И жалко себя — потому что больно делает тот, кто должен был защищать. Папа. Я тогда бросила его газету на пол и отказалась поднимать её. Просто — из протеста. Из упрямства.

Воспоминания захлёстывают, как волны. Одно. Другое. Третье. Голоса — мужской, детский, женский — то кричат, то спорят, то шепчут, то скулят.

«Папочка, прости, я больше так не буду».

«Это не Я сделала».

«Это не Я!»

Хорошие девочки так себя не ведут. Хорошие девочки слушаются. Если будешь хорошей — тогда, может быть, посмотрим… но сначала — извинись.

Я больше не пытаюсь сдерживать слёзы. Пусть текут. Я могла бы сейчас обнять эту девочку, прижать к груди крепко-крепко и сказать ей самые важные слова, которые мне самой тогда нужны были, как воздух. «Я тебя люблю. Я рядом. Я никогда тебя не предам. И не дам тебя в обиду. Верь мне!»

Но нет никого, кроме меня в этом пространстве и в этом мире. Поэтому я обнимаю себя за плечи и шепчу горячо и искренне то, что должна была тогда услышать:

— Я люблю тебя, Славка, слышишь! Люблю. Прости, что так долго к тебе шла…

— Слава, не принимайте всё так близко к сердцу — это всего лишь иллюзия.