Глава 38. Флирт на грани психотерапии

Я даже не вздрагиваю — а просто возвращаюсь в сознание. Медленно провожу ладонью по щеке, стирая слёзы, и почти улыбаюсь. Знаю этот момент: когда надо собрать себя обратно быстро и тихо, чтобы никто не успел заметить, что ты рассыпалась. Древний женский рефлекс — встать, выпрямиться, вернуть лицу непроницаемость.

— А как же ваше «Обетование»? — спрашиваю, поворачиваясь.

Александр стоит в прихожей «моей» квартиры, как гость из будущего. В пиджаке лилового цвета, чёрной рубашке, в неизменных фенечках на запястьях и в очках в стильной оправе… Контрастирует с интерьером так, как если бы к нам в девяностые в квартиру заглянул кто-то уровня Мика Джаггера. Только гораздо, гораздо симпатичнее...

— «Обетованием» занимается Алекс. Режет ленточку, как мой представитель.

— Делегирование, — киваю.

— Именно.

И тишина. Он — в прихожей. Я — в дверях гостиной. Он, понятное дело, ждёт моей подачи, а я разрываюсь между вопросами и позывами к гостеприимству. Предложить чай? Пригласить в комнату?

— Проходите… чувствуйте себя как дома, — наконец говорю, отступая.

Мессир сдержанно улыбается, и сдержанность эту выдают только лукавые морщинки у глаз. Он проходит, скользит взглядом по ковру на стене, идёт вдоль «стенки», задерживается у стеллажей, рассматривает корешки книг и фотографии в рамочках. И почему-то от этого мне неловко. То ли обстановка, то ли сама ситуация кажется слишком личной. Чёткое ощущение: он не просто в моём доме — он сейчас глубже. Буквально в моей голове.

— Я бы предложила что-нибудь выпить, но… не уверена, что есть.

— Слава, не стоит, — мягко обрывает он.

Александр расстёгивает пуговицу на пиджаке и решительно опускается в кресло, закидывая ногу на ногу. Ему только трости с черепом не хватает, реально. Хотя нет — это уже было бы слишком. Впечатлений и так хватает.

Я тоже аккуратно присаживаюсь на край дивана — всё ещё есть опасение, что он растает подо мной как мираж. Но нет. Всё под контролем. Сижу надежно.

— Как вы… — обвожу взглядом комнату, — как это вообще возможно?

Меня слегка потряхивает — ум заранее отметает всё, что не из области высоких технологий или искусственного интеллекта. А Александр при этом вальяжно-расслаблен как удав и сейчас, кажется, начнет меня гипнотизировать.

— На самом деле всё это сделали вы, Слава.

— Я?

— Вспомните. Коридор. Дверь. Запахи. Этого хватило, чтобы подсознание отозвалось на ассоциации...

Молчу, хлопаю ресницами. Чувствую себя студенткой на лекции по философии, которую я прогуливала весь семестр и сейчас пытаюсь въехать в тему.

— А дальше, — продолжает Александр, — пространство подхватило сигнал. Вы его воссоздали. До мелочей. С таким доверием и погружением, что иллюзия стала материей. Вы же ощущаете её реальной?

— Ощущаю, — признаюсь я. — Даже слишком.

— Потому что для вас это не просто картинка, а материализованное воспоминание.

Я провожу ладонью по обивке дивана. Текстура — абсолютно реальна. Даже потёртость на подлокотнике и затяжка на подушке на своём месте.

— Но я не могу помнить всё до мелочей...

— О, Слава… — он чуть усмехается. — Одно впечатление — запах, цвет, тип двери — способно открыть в подсознании целый пласт. Мы не достаём воспоминание, как книгу с полки, — мы пересобираем его каждый раз. И чем сильнее фокус, тем плотнее картинка, пока психика не перестаёт различать: это так было или стало прямо сейчас.

Я киваю, хотя в голове уже созрела ироничная ремарка по Кастанеде. Сдерживаюсь, вспомнив, что с мессиром разговор про «литературу для профанов» — плохой ход.

— Хорошо. А коридор? Дверь. Это же не моя идея? Если я вас правильно понимаю, это был только катализатор.

— Правильно понимаете, — подтверждает Александр.

И всё. Пояснений, видимо, не будет. Он просто смотрит на меня внимательно, как фокусник, предлагающий вытянуть следующую карту. Сравнение верное именно потому, что он уже знает, какую карту я вытяну.

— То есть всё было подстроено?

— М-м, я бы сказал — предопределено.

— Кем же, если не секрет?

— Вами.

Приехали. Сейчас он мне окончательно доломает мозг. А мог бы просто выебать. По-человечески. Вместо того чтобы трахать меня метафизикой.

Я делаю глубокий вдох и медленный выдох, пока стягиваю перчатки, которые внезапно начинают раздражать.

— Не пытайтесь это анализировать. Просто примите, как факт. Вы стремитесь к тому, что должны пройти. А архитектура выстраивается сама. Иногда это всего лишь одна дверь, которую нужно открыть, чтобы опуститься на другой уровень.

— Опуститься?

Он доволен, что я зацепилась за слово.

— Да, — улыбается. — В вашем случае, Слава, именно опуститься.

— Эм… с небес на землю? — осторожно уточняю я. Хотя, не скрою, мысль про «колени» уже проскочила. Ну а как ещё это может услышать «голодная» женщина, которая копит сексуальную энергию? На кой чёрт она мне без самого секса, спрашивается?

— В свои истинные желания. Не те, что конструирует личность на поверхности общественных ожиданий. А те, которые страшно признать даже себе.

Вот куда он клонит. Неужели и правда хочет сделать это здесь, «у меня дома»? Но почему не в пентхаусе, например, или не в номере отеля, не в том доме с обсерваторией? Да господи, даже в гроте прямо на столе — однозначно лучше было бы, чем здесь.

— А почему в них надо спускаться? — спрашиваю осторожно.

— Потому что они не осознаются светлыми и возвышенными умами. Их достают из пыльных подвалов детства.

Красиво завернул. Был бы под рукой телефон — записала бы в заметках.

— И чего же я хочу, по-вашему?

Александр наклоняет голову, прищуриваясь.

— Чувствовать себя желанной.

Пу-пу-пу… Я ещё раз окидываю взглядом комнату. Нет, всё-таки для меня атмосфера имеет значение — я согласна отдаться ему в «Роллс-Ройсе». Это, можно сказать, моя мечта. Но только не здесь, ей-богу. Не на этом диване!

— Ну этого все женщины хотят, — пожимаю плечами. — И не такой уж это секрет, за которым надо куда-то спускаться.

— Верно. Все женщины этого хотят, пока не понимают, что у них уже всё есть. А понять это можно, только заглянув туда, где вы были отвергнуты.

Не могу понять — это флирт или сеанс психотерапии? Может, и спросила бы, зачем ему всё это, но вопрос пустой по сути. Если это происходит — значит, нужно. Он договор не нарушает, всё в рамках соглашений. Да и, честно говоря, в этой игре он всегда на шаг впереди. Поэтому, если он намерен поиметь меня в извращенной психической форме — он это сделает в любом месте.

— Ну, хорошо, — говорю я, — допустим. Опустилась… скажем. А дальше отсюда куда?

Надеюсь, намёк на смену декораций хоть и очень прозрачный, но читаемый — иначе мессиру сегодня ничего не светит.

— А куда бы вам хотелось? — спрашивает он, глядя прямо и внимательно, как будто готов конспектировать.

— Прямо сейчас? — уточняю.

Александр кивает:

— Разумеется. Вся творческая сила существует в настоящем моменте. Прямо сейчас — это то место, где есть единственный доступ к выбору.

Эм… хорошо. Куда бы я хотела прямо сейчас? Ну… блин, в отель — не знаю. Апартаменты можно. У него же наверняка есть здесь какая-нибудь штаб-квартира. Но озвучить любое из этих направлений — значит признать, что мысленно я уже разделась. Может, просто сказать, что хочу прогуляться по ночной Москве? А дальше пусть сам рулит ситуацией.

Я уже открываю рот, чтобы произнести это вслух, но в последний момент что-то щёлкает в голове, и вспыхивает ясной мыслью вопрос: а если Александр не про физическое перемещение тем же способом, каким я сюда попала и пространство вариантов не ограничено московской областью? Если, допустим, в порядке бреда, принять, что он и есть тот, кем так старательно «не пытается» казаться? Тогда моё скромное желание, скорее, оскорбит Его Темнейшество. А я бы не хотела расстраивать нечистую силу с которой на контракте.

Воображение, сформированное инстаграмными визуалами, мгновенного выдает картинки из чужих сторис: большое окно, за ним закат и сверкающий силуэт Эйфелевой башни, внутри мягкий свет, розовое шампанское и что-то бархатное в интерьере. То, что мой мозг держит в сохраненных как представление о красивой жизни и женских желаниях.

— В Париж хочу, — уверено заявляю я, скрещивая на груди руки.

Александр даже не моргает. Смотрит прямо и насквозь, пока я, по старой привычке, пытаюсь выудить из мужского взгляда хотя бы слабый намёк на одобрение моего выбора.

Бесполезно. Этот взгляд вообще не про оценки. И оттого ещё более сбивает с толку. Да, «гляделки» затягивают, как и всё, что он делает, но я уже порядком вымоталась от этого тотального самоконтроля. Хочется просто… в Париж, без промежуточных психологических квестов.

— Нужно закрыть глаза, Слава, — произносит он.

Я подчиняюсь без сопротивления, даже не бросив прощального взгляда на комнату, знакомую до боли.

— Уже можно, — слышу через пару секунд.

Осторожно приоткрываю левый глаз — и тут же закрываю, ещё сильнее сжав веки. Надо сделать глубокий вдох, чтобы не захлебнуться пульсом, и только потом открыть глаза.

Потому что там — окно. Вернее, французские двери на террасу, а за ними тот самый Париж. Вне всяких сомнений — именно такой, каким я знаю его по рилсам и глянцу. На фоне заката — башня, как с открытки. С улицы доносятся живые звуки города, говорящего по-французски, и даже в далёких сиренах слышится что-то от Эдит Пиаф.

Я осматриваю комнату: либо дорогой номер, либо гостиная в квартире. На круглом столике цвета слоновой кости — белые розы в фарфоровой вазе, два бокала шампанского. Идеальное совпадение с моей фантазией. Розовые абажуры, статуэтки, картины на стенах в золочёных рамах — всё, как я себе представляла. Даже кресла с бантиками на спинках и бархатные диванчики. На одном из них сижу я — впервые в жизни в Париже.

А Александр сидит напротив, в той же позе, будто смена декораций его нисколько не беспокоит. Сморит на меня и улыбается.

— Я… могу? — спрашиваю тихо, кивая подбородком в сторону террасы.

— Слава, можете делать всё, что хотите.

Голова чуть кружится, когда я осторожно двигаюсь по комнате. Всё время кажется, что пол вот-вот начнёт рассыпаться на пиксели или я уткнусь в невидимую стену. Но я иду, и даже удаётся не сутулиться, а чуть раскачивать бёдрами. По пути касаюсь всего, что попадается под руку: стол, абажур, пальма в кадке, спинка стула, штора — всё абсолютно настоящее, плотное и осязаемое. И пахнет… круассанами, что ли.

Снаружи воздух тёплый, но с прохладной нотой влажного камня после дождя. Где-то внизу перебирают аккорды на аккордеоне, и это не случайность, а чей-то заработок на углу. Я упираюсь ладонями в перила. Кожа запоминает этот контакт так, как запоминает редкие касания. И всё ещё не укладывается в голове, что пару минут назад я сидела в советской панельке, а теперь — вот «Апрель в Париже».

Вот бы щёлкнуть селфи на фоне башни в огнях. Но телефон, как всегда, сдала Циклопу ещё у машины. Без фактических доказательств завтра можно будет убедить себя, что это был сон — так же легко, как сейчас я верю в его реальность.

Никто никогда не поверит, что я моргнула — и оказалась в центре Парижа, стою на фоне Эйфелевой башни, а мессир подаёт мне бокал шампанского. Да и такое вообще разве расскажешь? Даже Алка пальцем у виска покрутит. Тут никакой их NDA не нужен — ни один здравомыслящий человек не станет в деталях делиться историей про мгновенную телепортацию или контакты с рептилоидами… если он, конечно, не Катя Лель.

Я беру бокал у Александра, наши пальцы касаются и мы оба это для себя отмечаем. Чокаемся. Глоток игристого — как вода для перегретого чайника. Даже два. Ладно, три. Мессир, похоже, знал, что сейчас мне нужно, чтобы всё это переварить.

Но, как обычно, мой мозг не умеет просто наслаждаться моментом. Мне надо срочно во всем разобраться. Всё-таки пузырьки полезны не только для настроения, но и для храбрости.

— Так как это возможно? — спрашиваю я. — Ну, если комната из детства — это ещё ладно, плотное воспоминание. Но вот это…

Александр тоже делает пару глотков, ставит бокал на перила. Не спешит отвечать, словно проверяет, гармонирует ли его поза с панорамой.

— Генерация ваших представлений о вечере в Париже, — произносит он, как будто зачитывает подпись под фото. — Ваш мозг собирает образ быстрее любой нейросети. Если пространство и энергия совпадают, он становится плотным. Настолько, что в нём можно жить.

— Получается, мы сейчас не на террасе, а в моей голове?

— Не буквально. Но да — внутри.

— То есть… можно просто представить, и оно произойдёт? — уточняю и тут же ловлю себя на том, что уже строю маршруты: Буэнос-Айрес, Нью-Йорк, Бали, или на диван в пижаме...

— Нет, — он чуть улыбается, — захотеть. И поверить.

— И всё?

— Всё. Кроме одного. Это работает только вне линейного времени.

— Поясните. — Я делаю шаг ближе, потому что сквозняк по спине — или потому что вдруг стало интересно до мурашек.

— Пока вы уверены, что от Москвы до Парижа четыре часа на самолёте и паспортный контроль — так и будет. Коллективная версия реальности сильнее вашей частной. Но как только вы перестаёте мерить жизнь часами и картой… возникает новая форма. Потому что вы поверили. И потому что здесь это возможно.

— Где? — приподнимаю бровь. — В Париже?

— Можно назвать это полем, — отвечает он, и мне кажется, что под словом «поле» он имеет в виду что-то вроде «место, где сбой в Матрице — это штатный режим».

Я отвожу взгляд в пространство за парапетом и вопрос вырывается сам:

— А можно… — я чуть прищуриваюсь, глядя на огни башни, — «собрать» ситуацию? Ну, смоделировать например, выигрыш в лотерею. Или… — я заминаюсь, подбирая слова, — отношения с человеком?

— Теоретически можно. Но… — Александр делает паузу, — с событиями и отношениями сложнее. В них всегда есть чужое поле, и оно может не совпадать с вашим.

— И что тогда? — спрашиваю я, догадываясь, что сейчас он достанет из-за пазухи ещё одну философскую кость для моих мозгов.

— Тогда поле ищет компенсацию, — спокойно говорит он. — Если не может собрать именно то, что вы хотите, оно предложит вариант, в котором общий баланс сохраняется.

— То есть… просишь яхту — получаешь билет на теплоход?

— Иногда так. А иногда наоборот: вы получаете всё, что загадали, но расплачиваетесь тем, о чём даже не думали.

— И как это называется? — чуть усмехаюсь. — Карма?

— Можно и так. Но чаще — цена формы. Любая созданная реальность должна быть чем-то уравновешена.

Ну, да, тут ничего удивительного. Всю жизнь, если честно, я на этих компенсациях и живу. Захотела роман с героем из фильма — получила каскадёра, который в паре сцен его подменял. Мечтала жить у моря — в итоге у меня квартира с видом на спорткомплекс с бассейном «Волна». Даже в мелочах та же схема: просишь у вселенной счастья, а она подмигивает и кидает бесплатный десерт в кафе.

— То есть, — решаюсь уточнить, предварительно глотнув ещё шампанского, — если Вселенная подсовывает компенсацию, надо просто… не брать?

— Именно, — кивает Александр. — Пока держите её, для настоящего не останется места.

— А как же синица в руке и журавль в небе? — я приподнимаю бровь.

— О, это идеальный способ заставить людей навсегда отказаться от своих истинных желаний, — отвечает мессир. — Ведь это не про буддийское принятие, Слава. Синица в руке — это про страх не дождаться журавля. Но журавли отлично чувствуют, когда место уже занято. И пока вы держитесь за свою синицу, журавль не прилетит.

— То есть надо отпустить синицу и стоять с пустыми руками, как дура?

— Да. Но стоять так, будто у вас уже есть журавль.

Знаем, знаем — позитивное мышление, мышление изобилия… Сколько я этого наслушалась по рекомендациям от Алки, что могу уже свой канал на ютубе открывать. Только вот похоже, до меня наконец доползает одна простая истина — это нельзя понять умом, сколько ни старайся. «Думай как миллионер» — отличный совет, но когда у тебя счета за свет и воду в Чертанове, ты автоматически думаешь как нищеброд.

А теперь, внимание, вопрос: каким образом я оказалась в Париже? С мужиком, которого все зовут мессиром и ждут от него Апокалипсиса? Не помню, чтобы, задувая свечи, когда-то позволяла себе такие смелые желания.

Это что же получается… Виталик — та самая синица, которую я отпустила? Ало, Вселенная, можно чуть притормозить с журавлями, а то я не успеваю охреневать!

Что ж, пора спросить прямо, почему, так сказать, Александр выбрал именно такой вид интимных отношений с женщиной, которую купил.

— А… — облизываю губы. Во рту страшно сушит, а шампанское уже конкретно дает о себе знать. — Скажите, Александр…

— Да?

Я всё же делаю ещё глоток — мессир слишком близко, и это, надо сказать, огнеопасно.

— Это у вас фетиш такой, да?

— Простите, не понял?

— Ну как там это будет на латыни? Пенетрацио серебрум? — я усмехаюсь. — Извините, я не владею вашим языком. По-нашему скажу: вы получаете удовольствие, когда… сводите женщину с ума? И это, кстати, во всех смыслах, если что...

Тушить алкоголем внутреннее возгорание — не самая умная идея. Но градус как будто придает храбрости: смотрю Александру прямо в глаза с той же долей вызова, с какой когда-то смотрела на Алекса. Ассистент тогда не устоял. А шеф?

— Попали в точку, — говорит он тихо. — Это действительно то, что я делаю. Свожу с ума. Не в клиническом смысле, конечно.

— Обнадежили, — фыркаю я.

— Ум — большой обманщик и шутник. Тело честнее.

Он склоняется ближе, и я чувствую его дыхание у виска.

— Слава, тело честнее, — повторяет он ещё тише и медленнее. Его пах упирается в моё бедро, закрепляя сказанное намеренным движением.

Прислушиваюсь. Нет, не показалось. Мессир демонстрирует эрекцию. Самым простым, обычным способом, как живой мужик, движимый инстинктами, а не экзальтированный богач с причудами. Это же как невербальное признание, ёмкое и честное: я тебя хочу. Без всякой этой алхимии и квантовой механики. То, что Алекс заявляет вслух, мессир даёт почувствовать. И у меня мгновенно откликается внизу живота — вспышкой и спазмом между ног. Потому что, если честно, природа ещё не изобрела лучшего комплимента женщине, чем уверенный мужской стояк.

Бокал исчезает из моей руки: он отодвигает его в сторону, даже не глядя, но пальцы задерживаются на моих, считывая дрожь. Большой палец медленно скользит по внутренней стороне запястья, как по струне, проверяя напряжение.

Он стоит так близко, что между нами остаётся только дыхание. Париж уходит в расфокус. Есть только он и его парфюм, от которого у меня кружится голова.

— Вы знаете, что я сделаю, если вы не остановитесь? — голос ленивый, но в нём есть что-то такое, от чего моментально намокаешь. Начитанные женщины с богатой фантазией меня поймут. Фраза, которую надо додумать — лучший любрикант, особенно если она сопровождается действиями.

Он прижимается сильнее. Задом упираюсь в холодный парапет, передом ощущаю всю твёрдость его намерений. Его ладонь ложится на талию, пальцы слегка сжимают мой бок — фиксируют уровень допуска в эти телесные ощущения. Да, ясно сразу: мессир — не нежный одуванчик в постели. Движения внешне вежливые, но уверенные, как подпись под контрактом о выгодном слиянии.

И в этом что-то есть. Обезоруживающее. Хочется отдаться мгновенно, без колебаний. И тут же возникает встречное желание — обезоружить его тоже.

Я поднимаю подбородок.

Губы тёплые, с винной горчинкой. Двигаются уверено и даже смело. Язык — тоже в деле, но не так, чтобы занять всё пространство и лишить меня воздуха. Нет, он оставляет место, будто заранее знает: я сама захочу туда пойти.

И я иду.

Цепляю его за шею и тяну ближе. Губы снова сходятся, но теперь острее, жёстче, в едином темпе. Он будто зеркалит каждое моё движение — только возвращает мощнее. Я делаю шаг, он отвечает так, что мне уже приходится тянуться выше. Поднимаю ставку снова — и снова он её усиливает. И вот вопрос: что делать, когда поднимать уже нечего?

Я же знаю, что он ждёт именно этого — момента, когда я перестану контролировать себя и отдамся полностью. А я сопротивляюсь. Потому что кайфую от самой игры — мне интересно кто первый сорвётся.

Вот оно: его ладонь скользит выше, к груди. Я напряжена, но не от страха, а от того, что каждое движение уже на грани «да» и «нет». Он ведёт — и ждёт, что я решу.

Если бы это был Алекс, я бы уже давно стянула с него рубашку. С ассистентом всё проще: он хватает, как вор, нагло, жадно, урывками. У него нет ни секунды сомнений. И это горячо, но грубовато. А мессир делает всё медленно, намеренно, как будто у нас вечность впереди. И от этого ещё сильнее вставляет.

Может, это возраст?

Да, по меркам зумеров я целуюсь с «дедом». Только вот этот «дед» так двигается, так держит, что все мои ровесники в один миг превращаются в салаг. Опыт, спокойствие в каждом движении. У него всё рассчитано, но в то же время — как будто сейчас он готов сорваться и взять меня прямо здесь, на этом балконе. Боже, куда меня несёт!

Судя по всему, сегодня мессир не намерен ограничиваться галантным «доброй ночи, Слава». И простым французским «оревуаром» тоже не пахнет. Но он не остановится, если не остановлюсь я. Я это точно знаю — по тому, как его ладони уверенно скользят выше, почти нащупывают застёжку топа. Ещё секунда — и я буду без него.

А я… и хочу сдаться, и вдруг — впервые хочу… остаться в этом моменте, когда уже не «нет», но еще и не окончательное «да». На той грани, когда можно не делать выбор, не решать, не думать о последствиях, а только чувствовать. Ни с одним моим ухажером никогда не возникало такого желания. Или такого момента…

Но всё катится к точке невозврата. Сердце где-то в горле, дыхание рваное, голова в приятном тумане — кажется, что в нём тонет и башня и весь Париж.

Его пальцы задевают молнию на топе — тянет неторопливо, как будто проверяет мою готовность. А я что?

«Я готова, мессир...»

Губы пылают, но мы оба держим один и тот же ритм: играем в медленное наступление. И я уже не хозяйка себе — ноги ватные, тело перегрето и не слушается головы. Абсолютно на автомате, без какого-либо плана рука сама скользит вниз, к его ремню, и смысл только в секунде, когда я дотронусь...

Потому что потом назад дороги уже не будет точно.

— Тело честнее слов, Слава, — произносит он тихо. Голос хриплый, но звучит так, словно исходит прямо из меня.

«Тело честнее… честнее…» — повторяет эхо где-то в ребрах.

Почти касаюсь пряжки, когда внезапно всё обрывается на вдохе.

Свет, звук, ощущения схлопываются в одну точку. Париж вместе с его башней и сам Александр — гаснут как изображение на обесточенном экране. Пол выскальзывает из-под ног и я лечу спиной вниз.

Не падение, а выброс из тела, резкий и стремительный. Воздух режет кожу, дыхание захлёбывается скоростью. Кажется, ещё миг — и сама себя догоню в этом провале или расшибусь в лепешку…

Не успеваю.

Резкий рывок, будто меня вывернули наизнанку. Открываю глаза — тьма сменяется мягким полумраком спальни в особняке Марии. Серый свет нового утра пробивается сквозь портьеру.

Я сижу на кровати в испарине. В одних трусах.

Простыни сбиты к ногам, сердце колотится, а на губах жгучий жар французского поцелуя...