Глава 39. Тело честнее слов, Слава

— Нельзя поверить в невозможное!

Просто у тебя мало опыта, — заметила Королева.

В твоем возрасте я уделяла этому полчаса каждый день! В иные дни я успевала поверить в десяток невозможностей до завтрака!

Если утро начинается не с проверки социальных сетей, а с попытки вспомнить обратный путь из Парижа до постели — значит, скорее всего, возвращалась я в неё не своими ногами.

Не знаю как: через дверь или реактивным истребителем, но тело моё путешествовало без меня. И еще не факт, что мне это не приснилось.

Собственно, это объяснило бы всю мистерию с полями и вынос мозга квантовой дубинкой мессира и то, что после поцелуя кино резко оборвалось, как будто финал просто вырезали цензурой. Если поцелуй был — то чем закончился? Где точка «после»? Где, блин, обещанный оргазм, в конце концов?

Нащупать в памяти ту самую пряжку мешает чёрный экран. Я и так пробовала, и эдак: сосредоточься, Слава, вспомни… Последнее, что ясно держу — мессир тянет молнию моего топа, я тянусь к его ремню. И всё. Просыпаюсь. Конец фильма.

Если быть честной самой с собой, логика шепчет: это был сон. Очень качественный, до мурашек. Абсолютное погружение в аттракцион — с запахами и спецэффектами. Но тут в дело вступает мой мозг, этот режиссёр-психопат, и на фоне чёрного экрана начинают мигать другие кадры.

Вернее, слайды, наложенные друг на друга: французский поцелуй на фоне башни и поцелуй в кладовке с трубами и швабрами. Эйфелева башня против бойлера — «ля мур — ту жур» против запаха масляной краски. И оба поцелуя прожиты одинаково натурально, без сомнений. Мышечная память сильнее, все же в курсе?

Я даже температуру себе меряю — вдруг реально брежу. Но нет, всё в норме. А в голове двойная экспозиция: одно воспоминание обрастает подробностями, потом другое, потом снова первое. И оба раза обрыв на поцелуе — будто кто-то выдёргивает вилку из розетки.

Если следовать той же логике, реальнее, конечно, выглядит «Обетование». В этом сне хотя бы всё было в рамках земных координат: шампанское (и там оно, кстати, тоже не подвело), фуршет, светские улыбки. Алекс действительно резал ленточку — Александр передал ему «ритуальные» ножницы на глазах у публики, чем вогнал в ступор ведущую. Жест, который можно трактовать двояко: или мессир принципиально не хочет иметь к проекту отношения, даже формального, или Алекса можно поздравить с карьерным ростом — теперь он не просто ассистент, а заместитель Сатаны в делах богоугодных.

Официальная часть как официальная часть: улыбки, музыка, благотворительные речи. Потом Александра оттесняют люди в чёрном, и он исчезает надолго — видимо, какие-то серьёзные люди очень жаждут предложить ему свою душу. Зато появляется Алекс. Заводит, как всегда, свою пластинку:

— Ты, кажется, всё время смотришь не туда, куда надо.

Делает вид, что пошутил, на самом деле пытается не выдать напряга.

— А ты всё время туда, куда нельзя, — парирую я.

И, честно, меня это даже веселит. Его нерв поднимает мне настроение. Прикольно наблюдать, как он корчит из себя спокойного, а сам на взводе. Я ему подыгрываю и заодно проверяю — выдержу ли сама, если потянет дальше.

Алекс смотрит на меня не моргая слишком долго, беззвучно шевелит челюстью — наверное, сдерживает во рту что-то нецензурное. А потом просто берёт за руку и ведёт через зал, не к выходу, а в служебную часть. Уверенно, как будто знает дорогу.

Дальняя дверь, кладовка два на три: бойлер, трубы, швабры, следы бытовой химии в воздухе. Что-то упирается в лопатки. Его пальцы, сжимающие мои запястья, запах и твердость мужского тела. И поцелуй — без разрешения: жгучий, жадный, быстрый. Такой, каким я его и вспоминала, когда целовалась с Александром в Парижском сне. И — точно так же — провал, темнота, и пробуждение в особняке.

И что теперь? Как решать этот ребус? Если оба поцелуя одинаково прожиты телом — какой из них реальный?

Ладно. Допустим, я сошла с ума. Тогда вариантов немного: либо меня аккуратно упакуют в палату с мягкими стенами, либо я продолжу жить, как и жила, только теперь честно — с этим постоянным раздвоением. Потому что любое «обетование» в итоге делится на два этажа: условный Париж и подсобку. Оба уровня допустимы. Вопрос только в том: во что я выбираю верить?

Костюм на кресле. Кто-то неумело попытался положить его аккуратно, но вышло так себе. Первая мысль: спросить у Марии, как я вообще сюда добралась. Но что-то внутри шепчет — это знание вряд ли что-то изменит. И уж точно не облегчит мою растерянность. С другой стороны, промолчать, будто мне всё равно — было бы совсем глупо.

— Привёз водитель мессира, — рассказывает Мария. — Ты уснула в машине, и мы не смогли тебя разбудить. Я даже врача хотела вызвать, но Никита убедил, что ты просто крепко спишь. Он же у нас фельдшер по образованию.

Прекрасно. Никита. Значит, в комнату меня заносил и раздевал он. Что там ещё себе позволил этот «фельдшер» — бог весть. Подозреваю, пульсом он не ограничился. Ладно, несмотря на легкую тошноту, это сейчас меньше всего волнует.

Я топчусь на границе признания: сказать Марии, что у меня вырубилась память, или промолчать? По правилам договора это ненормальная ситуация — она ведь посредник между мной и мессиром и должна быть в курсе. С другой стороны, придётся рассказывать и про кладовку с Алексом, и, возможно, про Париж. И что потом? А вдруг она реально санитаров вызовет?

Кругами брожу в густой мути сомнений до самого обеда. В голове вертятся варианты подачи: как лучше преподнести, чтобы и рыжую не напугать, и самой не выглядеть окончательно поехавшей. В итоге решаю пойти в лоб, немного смягчив удар иронией:

— У нас, кажется, проблемы, Хьюстон, — говорю я, поднимая глаза.

— Прости? — Мария хмурит брови.

Вздыхаю, будто собираюсь нырнуть в ледяную воду:

— Я не помню, как уезжала с этого «Обетования».

— Ты уснула в машине.

— Я, похоже, уснула гораздо раньше.

— Что ты хочешь этим сказать? — у Марии на лице внезапная бледность, и она ей даже идёт — кожа сделалась прямо фарфоровая.

— Что я отключилась ещё на самом мероприятии.

Судя по паузе, Мария в уме уже прикидывает варианты побега из России. Даже часы в столовой будто замерли — прислушиваются. Это явно тот случай, когда лучше продолжать говорить самой, пока не заговорила она. Но вот дилемма: какое воспоминание предъявлять? И как вообще тут выбрать, если каждое прожито телом до мурашек, и оба однозначно попадают под какую-нибудь статью их «пиздатого кодекса», но никак не могут существовать вместе на правах достоверных фактов, потому что исключают друг друга?

Однако, страх показаться ненормальной перевешивает романтическую натуру. Поэтому я, как всегда, выбираю самый непривлекательный, но все же земной вариант правды.

— Последнее, что помню, — как целуюсь с Алексом в подсобке банкетного зала, а потом резко провал... выпила всего один бокал, как полагается, — говорю я, и, чтобы сразу отсечь неудобные вопросы, добавляю: — Такая фигня уже третий раз происходит, кстати. С тех пор как мы с тобой знакомы.

Приём, конечно, не совсем честный, но сейчас абсолютно оправдан: это и действительно третий случай вероломного выключения меня из реальности за последние два месяца — и каждый связан с деятельностью Марии.

Она разглядывает что-то у меня за спиной. Я даже невольно кошу глазом, пытаюсь уловить — что там? При этом её лицо выражает что-то сложное — как будто улыбку одновременно сдерживают и рациональная осторожность, и самурайское уважение к равному сопернику в искусстве тонких манипуляций.

— Молодец, — хмыкает рыжая. — Но я готова взять ответственность только за первый случай. Там это было нужно, и я сразу тебе сказала. Но ты же не думаешь, что…

— Я уже ничего не думаю, — перебиваю её. — Ваш достопочтенный мессир окончательно свернул мне мозги. У меня ощущение, что я живу в параллельных реальностях. Причём сразу в двух одновременно.

— Ты не связывалась с ним?

— С кем? С Алексом? — я вздыхаю. — Нет. И вообще… я даже не знаю, что сказать.

Мария кивает на мой телефон:

— Звони.

У меня аж по спине холодок. Ну вот серьёзно: я ненавижу звонки. Я вообще из тех, кто лучше три страницы накатает, чем одно голосовое отправит. Но тут даже не в этом дело. Писать или тем более звонить мужику первой после того, как между вами накануне что-то было? Да никогда. Это уже не просто дискомфорт — это нарушение базового устава женского достоинства. Нет, я лучше встречу старость в окружении восьми кошек и стопки книг, чем так унижусь.

— Хотя нет… подожди…

Я мысленно выдыхаю — позор отменяется. Мария делает пару проходок туда-сюда вдоль окон, останавливается и, глядя на весеннюю зелень за стеклом, бросает:

— Пиши.

Снова у меня напряг. Какая, к чёрту, разница — звонить или писать? Суть та же: первой лезть к мужику. Можно, конечно, состряпать текст так, что у него поднимется всё сразу — и член, и желание ответить быстрее, чем он успеет моргнуть. Но для этого надо время — подумать, сформулировать...

— «Мероприятие получилось интереснее, чем я рассчитывала», — произносит Мария. Я не сразу понимаю, что это она диктует текст. — Пиши дальше: «Кажется, ты знаешь, что я имею в виду».

Гляжу на пустое поле чата. Пальцы зависают над клавиатурой, будто я впервые вижу буквы. Посыл, надо признать, грамотный. Даже если я переступаю через себя, моя позиция остаётся сильной: сообщение щекочет его эго и подкидывает мяч для флирта. Мария, чёрт побери, мастер. Снимаю шляпу.

Она терпеливо ждёт, потягивая электронку, пока я трясущимися пальцами выбиваю по экрану:

— …в виду. Точка. Написала. Отправляй.

Я медлю. Пробегаю глазами по тексту — вроде все знаки препинания на месте, но чувствую: чего-то не хватает. Хочется добавить от себя, поставить личный штамп, что ли. Чтобы как-то застолбить авторство.

Решение приходит мгновенно.

Я краем глаза проверяю — Ларисы поблизости нет. Отлично. Поднимаю ноги, кладу скрещенные стопы на край стола. Халат разъезжается, открывая бёдра до самых пределов. Свет падает так удачно, что сама бы эти ноги на руках носила. Пусть и ассистент полюбуется. Щёлкаю фото так, чтобы в кадр попал ровно тот кусочек, который он точно будет зумить.

Мария смотрит с улыбкой. Без осуждения — наоборот, с таким видом, будто гладит меня взглядом по голове: «моя девочка».

Ну, как говорится, поехали. Жму «отправить» и откладываю телефон подальше.

Экран гаснет, а пульс — нифига. Сижу, уговариваю себя: «Не жди. Не мониторь каждые три секунды». Но организм, сука, всё равно знает, что я как на иголках. Эта дрожь — моя старая знакомая. Она сопровождает все мои романы, от первого поцелуя за гаражами до этого вот виртуального шухера с ассистентом мессира.

Мария выпускает облачко пара, усмехается:

— Вот тут все женщины одинаковые. Делают одну и ту же ошибку — пытаются бороться с собой. Давят ожидание, глушат его. А в итоге только сильнее заводятся.

— Ну а что делать, если не давить? — спрашиваю я, с трудом сдерживаю тягу начать барабанить пальцами по столешнице.

— Переключать внимание, — спокойно отвечает рыжая. — Минимум — на чат с другим мужчиной. Максимум — на себя. Например, потратить деньги Александра на новое бельё и парфюм.

Я улыбаюсь. Урок от Марии, как обычно: просто, цинично, по делу.

Идея про шопинг отлично греет душу, мозг уже примеряет на меня шелковое бельё с витрин «Agent Provocateur», можно еще массаж бонусом, пожалуй. Даже почти расслабляюсь в предвкушении.

И именно в этот момент телефон дрожит на столе. Внутренний ждун подрывается, как кот к открытому холодильнику, но тело я чудом удерживаю на месте: не дёргаюсь, дышу, как будто это ко мне не относится. А сама кошусь на экран.

Мария кивает: давай, бери.

Перевожу дыхание, пальцы всё равно слегка трясутся. Эти эмоции знакомы каждой бабе с тревожно-избегающим типом: «Хочу — боюсь — всё равно полезу».

Читаю вслух:

— «Добрый день, Слава. Признателен, что вы на связи. Мессир высоко ценит такое внимание к договору. Из сообщения не совсем понятно, какую информацию я должен предоставить. Поясните».

— Чего? — лицо Марии отражает моё недоумение.

У меня тот же вопрос. Это что было? Мы тут играем в лёгкий флирт, а в ответ прилетает служебная отписка из отдела снабжения. Чувство такое, будто я случайно швырнула нюдс в рабочий чат.

— «Нужно больше данных. Желательно ещё фото», — зачитываю и поднимаю глаза на Марию.

— Я ничего не понимаю, — выдыхаю я. — Это вообще про что?

Мария молчит, выпускает облачко пара. Я пялюсь в экран, жду что решение должно прийти с уведомлением.

Задачка со звёздочкой получается: или Алекс реально не понял, или играет в свою игру. В лоб спросить нельзя. Если это чей-то прикол — выйдет грубо. Если поцелуя на «Обетовании» вообще не было — ещё глупее. Тогда выходит, что был именно французский. А пока ассистент корчит из себя делового — правду прямым ходом не возьмёшь. Придётся двигаться в обход, почти наощупь.

— Что ты пишешь? — спрашивает Мария, наблюдая за тем, как я стучу по экрану.

— Либо он меня троллит, либо у меня серьёзные проблемы с башкой, — отвечаю я. — Сейчас вырулю.

Раз он такой важный, поиграем на этом.

— «Хотела просто поздравить с почётным правом замещать мессира в обетованных делах», — читаю текст вслух и отправляю.

— Ты объяснишь, в чём дело? — подаёт голос Мария.

— Обязательно, — киваю. — О, вот! Уже пишет.

На экране:

«Спасибо. Тронут…»

Я фыркаю:

— Тронут он. Хоть бы смайлик добавил для убедительности.

Я вижу бегающие точки — значит, ассистент не такой уж и деловой, если строчит сообщения без пауз.

И правда, почти сразу в чат падает:

«Но это обычная практика, когда мессир выбирает более важные направления для своего вечера».

И следом:

«Кстати, он просил узнать, как вы себя чувствуете после вчерашней встречи?»

Мы с Марией синхронно зависаем над экраном. Оба взгляда уткнулись в одни и те же строчки. Потом — медленно поднимаем глаза друг на друга.

Она молчит потому что ждёт ясности, я молчу, потому что внутри мгновенно запускается свой марафон. Одна часть сознания шепчет: «Ага, значит, всё-таки Париж. Французский поцелуй не приснился». Другая тут же вставляет: «Стоп. А если это троллинг? Если ты сама дорисовываешь то, чего не было?» И ещё третья, самая противная, делает вывод: «Мессир явно держит руку на пульсе, на твоём — в первую очередь». И все эти линии не пересекаются, но идут параллельно. Я их не свожу в единую картину, а просто держу в голове одновременно. Поэтому и не знаю, что из этого выдать Марии. Может, проблема не в том, что я выдумываю лишнее, а в том, что я слишком много чувствую реального?

«Тело честнее, Слава… тело честнее». Голос мессира прорывается сквозь всю эту мыслительную рябь, и от этого становится волнительно — как будто я поднимаюсь на колесе обозрения за пределы привычного, туда, где всё видно сверху.

Если тело не врёт, может, стоит признать, что оба поцелуя были. Параллельно. И быть в двух местах сразу — это не метафора и не диагноз, а такое искажение реальности, которую мог бы объяснить только сам мессир.

Пишу:

«Спасибо за заботу. Передайте шефу, что чувствую себя как после Парижа — головокружительно».

На этом решаю поставить точку. Хватит испытывать терпение Марии. Тем более, что именно ей — если кому-то вообще — я могу вывалить то, что держу внутри.

— Короче… — выдыхаю. — Не хотела говорить, думала, ты решишь, что я спятила. Но… вчера я была ещё в одном месте. И до сих пор не уверена, что физически.

Провожу пальцем по губам, убираю влагу. Мария тем временем смотрит внимательно, но не так, чтобы я начала жалеть, что колюсь. Наоборот, с каждым словом становится как-то легче.

— Я думала, что еду на это «Обетование», а водитель повёз меня в клуб Макса. Там оказался странный коридор как в советских общагах. Потом дверь — знаешь, такая, обитая коричневой клеёнкой. Уже на этом этапе звучит как температурный бред. Я и решила, что это сон. Но поверить в такое сложно. Короче, за дверью оказалась квартира моих родителей. Не «похожая», а именно она, до последней мелочи, даже тех, что я забыла. А тут вдруг вспомнила.

Делаю паузу, глотаю воздух.

— Александр был там. Сначала говорил про журавлей и синиц. А потом… мы за секунду оказались в Париже. Вот так просто: закрыла глаза, открыла — и вуаля. Квартира в центре, терраса с видом на башню, шампанское, белые розы — всё как в фантазиях Волочковой. Мы целовались на террасе и всё конкретно шло к постели. Пока я не проснулась.

Возможно, именно отсюда и надо было начинать. Потому что на лице Марии я вижу не удивление, а облегчение, знакомое всем женщинам носившим туфли на шпильках весь вечер.

Она плавно опускается в кресло напротив и с почти слышимым удовольствием выдыхает:

— Теперь понятно.

Тянется к кнопке вызова:

— Никита, шампанского нам принеси, дорогой.

Ну, что ж, судя по тому, что она просит не валерьянку, я сказала что-то, что она намеревается отметить как хорошую новость. Кто бы мог подумать, что мой бред окажется в таком почёте.

— То есть… — я замолкаю, потому что проворный паж уже несёт ведёрко и два бокала. Сервис как в лучших домах старого света. Пока он откупоривает бутылку я смотрю на его руки — красивые, но слишком нежные. Не то что у мессира. Или Алекса.

— Ты серьёзно? — поднимаю глаза на Марию, когда мы остаемся одни. — Я только что призналась, что у меня, похоже, биполярка в терминальной стадии, а ты встречаешь это брютом?

— Брютом и встречают такие признания. Коньяк — для других случаев.

Она делает глоток, закрывает глаза и на пару секунд выглядит, как кошка на солнце.

— Я уж думала, что у тебя всё пошло по кривой, — говорит наконец. — Но это не биполярка, Слава. Это не диагноз вообще. Скорее настройка. Перед балом Александр всегда играет с восприятием. Я ведь говорила, что у него своеобразные предпочтения?

— Предпочтения — это порка там, связывания, маски, — фыркаю я. — Но какое удовольствие может доставлять мужику взлом женской психики?

— О, куда более сильное, чем ты думаешь. — Мария усмехается, не глядя на меня, а следя за пузырьками в бокале. — Ты потом сама спасибо скажешь.

Я тоже делаю глоток. Надо завязывать с этим напитком. Может, они туда правда что-то подсыпают?

— Конечно, — киваю. — Всё по моему запросу, я это уже слышала. Новая мантра — «всё во благо»?

— Зря иронизируешь. — Рыжая ставит бокал и вдруг смотрит прямо, спокойно и серьёзно. — Если Александр довёл тебя до этого уровня, значит, всё отлично. Это у них вроде «нигредо» называется. Хотя я в этих алхимических терминах не специалист.

— Это типа гипноза что-то?

— М-м-м-м… — Мария хмурится, как будто сломала ноготь: — Нет. Это не так работает. Как тебе объяснить… это преобразование одного в другое. Ну как воду в лёд или в пар путём взаимодействия с ней. Он условно подогревает пространство вокруг тебя, и тебя вместе с ним, чтобы ты начала давать ему нужную реакцию.

— Прекрасно. А мой профит где?

Рыжая смотрит на меня слегка с укором. Ну да, я понимаю. Сумма контракта такова, что любые вопросы излишни. И, главное, меня никто не заставляет делать того, чего я не хочу и никогда бы не сделала ни за какие деньги. Разве этого мало?

— Я про другое, — уточняю. — Ты говоришь, я спасибо скажу. Но… Эти его игры с восприятием. Это не опасно? Он меня настроит под своё поле, а потом улетит обратно на Андромеду. А я потом как с этим софтом жить буду?

— Слава, — она хитро смотрит из-под ресниц, — опасно приглашать в номер первого встречного мужика из бара. Но ты же рискнула…

Я аж вспыхиваю, будто она меня застукала за чем-то неприличным. Потому что да — это правда, и я сама себя уже тысячу раз за это корила. Но странное дело: на Марию не злюсь. Даже обидеться не получается. У неё этот тон какой-то особенный — вроде укол в самое больное, а на уровне глубже он звучит как комплимент. Получается — я не дура безрассудная, а смелая — не струсила, попробовала. И тело отвечает странно: в животе щёлкает искра, к лицу приливает тепло и спина распрямляется сама собой.

— Там руки… внушали доверие, — говорю я тихо.

Мария оставляет бокал, полный больше чем наполовину, поправляет чёрное кольцо на мизинце.

— Слава, ты не должна оправдываться, за то, что хочешь чувствовать, — говорит она ровно. — Желание для женщины естественно. Ты просто позволила себе быть женщиной: чувственной и спонтанной. Поэтому и помнишь оба эпизода как единственную правду — ты проживала их телом. Память держит то, где был пульс.

Слушаю, как заворожённая. Даже не столько слова, сколько саму Марию: как она сидит, как пальцы легко держат тонкую трубку, как она тянет дым, не делая из этого позы. Всё в ней — плавность, раскованность, будто у неё нет ни капли лишнего напряжения. И я любуюсь её движениями, как школьница учительницей танцев. И хочу уметь так же…

Никогда не знала, куда деть руки, как поставить ноги, и всегда считала себя неуклюжей дылдой. Стоит только начать контролировать походку, чтобы не споткнуться — и я неминуемо спотыкаюсь. Если на меня смотрят, особенно мужчины, первая моя реакция — сделать Славик-фейс и отвернуться, или зарыться в ленту, будто я никого не вижу. Поэтому я и не езжу в метро без книги. Мой ум не вывозит того внимания, которое липнет ко мне всю жизнь, и всё время кажется, что все видят мой конфуз. Я пыталась прокачать это фитнесом, йогой, какими-то техниками — но, похоже, дело не в них. А в том, куда направлено внимание. Стоит сместить его чуть ниже груди, прямо в живот — и вдруг становится спокойно, свободно и легко. Как будто встала на свои рельсы. И, похоже, я всегда так могла, если бы не контроль.

— Жить из центра силы не опасно, — продолжает Мария. — Волнительно — да. Потому что ты больше не реагируешь на систему, которая настроена умом, ты задаёшь свой темп: хочешь — и делаешь. Живёшь, чувствуешь и веришь. И всегда знаешь, что поступаешь верно, что бы не вопил коллектив голосов в твоей голове.

У меня на это возникает не мысль, а телесное «угу»: дыхание выравнивается, внизу живота — тёплая тяжесть, в горле — свободно, как будто «щас спою». Страшновато, но интересно.

— Не анализируй, — мягко подводит она. — Здесь нет неправильного ответа. Это и есть твой новый софт. Реальность гибкая, по-женски текучая; дай ей немного времени — и она сама под тебя подстроится.

— Интересно, — протягиваю после паузы. — Зачем Александру вообще ломать мне ум этими фокусами? Он ведь не похож на того, кому женщины не дают без анестезии.

Мария смеётся, качает головой, выпуская облако пара и уже совсем другим тоном добавляет:

— Ты зря ищешь в этом логику. Любое объяснение умом — мимо кассы. Это не про соблазн. Просто на балу твой ум дальше «маскарада» тебя не пустит. А Александр хочет, чтобы ты прошла глубже...