Глава 40. Цена откровения…
«ГЛУБЖЕ».
Слово само по себе ничего не обещает, но на уровне биологии ведёт себя как афродизиак. Вызывает жар под рёбрами и «НИЖЕ»… Видимо, воздержание дает о себе знать, если меня уже даже наречия заводят.
Ниже, глубже… словарь школьницы, у которой организм ещё только учится справляться с гормональным цунами. Бабе сорок почти, а она, как последняя весталка, мечется между желанием и «надо потерпеть». Хотя какое там «надо»? Чистый интерес. Даже азарт. Игра затягивает сильнее, чем любая «возня» в постели. Секс — это что? Обычно пятнадцать минут странных движений и одна длинная секунда конвульсий (если повезёт). Кому-то же удалось вбить в головы людям, что вокруг неё жизнь и вращается. А на деле удовольствие — в обратном. В том, чтобы не превращать его в судороги как можно дольше...
Никита является под дверь в десять. Я бы открыла. Но… это как спалить фейерверк в полдень. Мальчик симпатичный, вежливый, руки красивые… однако безынициативный. У вибратора, честное слово, больше творческой искры. Мария, видимо, нарочно окружила себя такими гарсонами: ни урона, ни риска, ни одного лишнего движения без приказа, зато придают нужный фон — мягкое господство женской энергии над мужской.
Нет. Такие услужливые кавалеры — как экзотика. Интересно, пока не попробуешь. Ну или максимум до третьего раза: мы же все даём второй шанс в постели, на всякий случай. Вот поставить на колени Александра или Алекса — это уже другое дело. Потому что, чтобы получилось по-настоящему, придётся и самой на них опуститься. Поза — как символ справедливости, типа обоюдного разоружения. И, честно говоря, меня куда больше возбуждает мысль о такой расстановке фигур, чем любая фантазия о «полной власти» в мои руки.
Однако… я уже плохо понимаю, что за партия идёт и кто тут кем играет. У кого фигуры в руках и кто в итоге встанет первым на колени. Хотя если смотреть со стороны — всё объясняется одной простой фразой: «у богатых свои причуды». И судя по дресс-коду, причуды ожидаются весьма конкретные. Такой сеттинг игры, что сам по себе поднимает уровень эмоциональной вовлечённости до предела.
Потому что эротическое бельё вообще-то работает не на мужиков, а на нас. Ну серьёзно — он и без портупеи знает, куда смотреть. А вот я в зеркале — совсем другое дело. Стою вся в ремешках и цепях, думаю: «ого, у меня, оказывается, есть не только жопа, но и власть».
Парадокс в том, что бельё, в котором удобнее всего женщине, никогда не вызывает восторгов у мужчин. А бельё, в котором ты реально чувствуешь себя рабыней, — они называют «возбуждающим». Вот и получается: бельё делается не для женщины, а для зрителя. Это скорее даже не одежда, а декорация, часть спектакля, где тебе выдали роль — и костюмчик, который должен сразу сказать: «смотри, я твоя фантазия».
Феминистки любят ругаться на этот цирк, и справедливо. Но я вот что думаю: если уж мы живём в эпоху перформансов, то можно хотя бы получать от этого удовольствие. Надо просто вовремя признать: это не бельё. Это и оружие массового поражения, и броня одновременно — пусть даже с дырками в стратегических местах. Соблазн в этом увидит только тот, кого мессир назвал бы профаном.
И да, забавно, что к Апокалипсису меня готовят именно так: как будто я должна выглядеть как хостес БДСМ-вечеринки, а не как королева «бала сатаны».
Видел бы меня Виталик! Подавился бы собственными словами про мою «не ту энергию». Пусть скажет спасибо, что сидит в блоке — не заслужил даже такого удовольствия, как моя фотка в этом наряде, сделанная в зеркало пять минут назад.
Которую я отправляю Алексу.
Чисто инстинкт. Даже не хочу объяснять себе этот поступок. Пусть висит на совести Клавы — у неё как раз специализация на внезапных выступлениях. Правда, я сразу вижу в этом импульсе больше, чем банальный поиск одобрения. Тут у Славы свой шкурный интерес. Мне всё равно этой ночью не уснуть, так пусть хоть часть вопросов закроется до рассвета. Пусть скажет, наконец, что такое этот их «Апокалипсис». Конец света? Или просто «голая вечеринка» для элиты?
Смотрю в экран, как охотник в засаде. Караулю момент, когда сообщение будет прочитано, чтобы тут же снести следы преступления. Хотя в любом случае через пять минут удалю, если он не откроет. Трюк под кодовым названием «ой, это не тебе» мы с Алкой обкатывали десятки раз на разных кавалерах, когда хотели что-то вытянуть — даже если сами толком не знали что. Особенно, если не знали. Работало безупречно.
Как и сейчас, я надеюсь.
Уведомление о прочтении вспыхивает на второй минуте. Я тут же жму «удалить у всех», и следом — смущённый смайлик плюс стыдливое «ой, сорри, не тебе».
Ответ приходит сразу:
«Принято. Ошибки тоже иногда бывают стратегическими».
Подловил. Алекс не из тех, кто на такое ведётся, это было понятно с первой нашей пикировки. Но отказать себе в удовольствии подразнить мужское эго? Да никогда!
Ладно. Попробуем вырулить.
«Ты думаешь, у меня какой-то план?»
«Думаю, что ты всегда знаешь, что делаешь».
О, как интересно. Алекс явно копирует манеры мессира — и, надо признать, делает это чертовски умело. В одной фразе и комплимент, и укол. Особенно пикантно это звучит, когда мы оба знаем о чём он на самом деле.
Ладно. Слава, так Слава. А Клава пусть пока перекурит в сторонке.
«Допустим. Но моя стратегия чуть менее банальная. Мне нужна информация.»
Тишина. Экран пуст. Наверное специально отошёл, чтобы потянуть нерв. Минуту жду, вторую… и только потом точки оживают.
«Готов ответить на любой вопрос в пределах моей компетенции, если он касается договора и условий его исполнения».
О, ассистент вошел в чат. Я скалюсь прямо в экран — ну чисто протокольная отписка, как будто я ему заявку на канцтовары отправила.
«Тогда вопрос по договору» — отправляю и продолжаю набирать: — «что за Апокалипсис? Это надо приложение № 13 смотреть или отдельным файлом идёт?»
Молчанка секунд десять, потом снова прыгают точки.
«Слава, такие вопросы вне рамок переписки. Их обсуждают лично».
Машинально бросаю взгляд на цифры в углу экрана: 17:21. Через сорок минут в Москве официально начнётся прайм-тайм для свиданий.
Это правда, что женщина решает сразу — ещё до того, как мозг включится. Тело делает выбор, а разум потом придумывает легенду, что всё вышло «на эмоциях». Алекс тоже прав: я всегда знаю, что делаю, даже если убеждаю себя, что действую спонтанно. В голове уже вертятся варианты — в чём идти, какие духи, каблуки или нет. Так что нечего тут изображать колебания.
Набираю по-деловому сухо в пределах профессиональной лексики:
«Во сколько? Адрес?»
Похоже, такой прямоты он не ждал. Точки зависают дольше обычного, и я почти слышу, как он сглатывает там, на другом конце. Но через пару минут прилетает:
«Через час, там же. В баре. Устроит?»
***
Через час, а точнее — час двадцать семь, я вхожу в бар. Чёрный плащ с поднятым воротником и тёмные очки в помещении максимально задают шпионский вайб. Захотелось сыграть на нервах ассистента: пусть почувствует себя героем «бондианы» снова.
Алекс сидит в углу, поднимается, когда я приближаюсь. Видно, что человек большую часть времени проводит среди состоятельных европейцев — галантности ему не занимать.
— Ностальгируешь? — кидаю я, опускаясь на диванчик и снимая очки. — Или других мест в Москве не знаешь?
Он моргает чуть дольше обычного — и этих двух секунд хватает, чтобы увидеть его «без маски».
— Я ночую здесь, когда мессиру я не нужен. Номер на весь срок.
Теперь понятно: Алекс явно не в курсе стандартных приёмов «работы с пространством» для соблазнения. Не то что Париж — ресторан организовать не подумал. И это, как ни странно, его плюс. Он не пытается «завоевать» или «покорить» меня пастой с кальмарами. Цветы тут тоже были бы нелепы — думаю, нам обоим смешно даже представить такое. В его прямоте есть что-то освежающее: он просто хочет, чтобы я поднялась к нему в номер, и, похоже, даже готов предложить за это плату.
— Выпьешь что-нибудь? — спрашивает он.
Начинается.
Мария недавно говорила: «В таких случаях дай мужчине проявиться. Скажи — на твой выбор. И смотри». Это как расклад Таро: если он заказывает себе и тебе одинаковый двенадцатилетний Макаллан — это сигнал быть осторожнее с подразниваниями или будь готова слить всю свою силу мужчине за один вечер подчистую.
— На твой выбор, — бросаю я и с интересом жду, что он скажет официанту.
— Какой у вас самый популярный коктейль?
— «Карибский кризис», — отвечает тот без паузы.
— О, не советую, — встреваю я.
Алекс переводит на меня удивлённый взгляд:
— Почему?
— Поверь, — я чуть наклоняюсь вперед, чтобы звучать тише: — одного «Карибского кризиса» в нашей истории было достаточно. А мне завтра ещё как-то «Апокалипсис» надо пережить.
Официант вежливо кивает.
— Тогда что пожелаете?
— Зелёный чай, — отвечаю я, откидываясь на спинку дивана.
Ассистент всё-таки заказывает себе виски. Выглядит спокойным, даже немного надменным, хотя и ёрзает как на ежах. Впрочем, неудивительно: до бала осталось чуть больше суток, и они последние в нашем общем расписании. Ставки стремятся к пику, а он ещё не на месте мессира. Именно поэтому любопытно — какой информацией он готов рискнуть ради продолжения разговора в его номере?
— Так о чём ты хотела поговорить? — спрашивает он, обводя пальцем край стакана.
— Об Апокалипсисе, — отвечаю я. Самой нравится, как буднично, без запинки из меня это вылетает. Как будто я даже не репетировала ни разу по пути сюда.
— Тебя по священному писанию проконсультировать? — ухмыляется.
— Мне нужно знать… — мнусь, потому что внезапно все заготовленные заранее варианты не годятся.
Что я хочу знать? Правильно ли я понимаю, что цирком это всё кажется только мне? Или, может, это тест такой на кринжеустойчивость? Почему все эти государственные мужи и жёны зовут Александра «мессиром»? Зачем он их заставляет так смешно кривляться? И почему всё так похоже на сюр…
— Мне нужно знать, как завтра не облажаться, — говорю я, наконец.
Алекс сначала смотрит на меня секунды четыре, потом откидывается на спинку дивана, скрестив руки на груди, как будто услышал начало интересной истории и ждёт продолжения. Конечно, на то и был расчёт: он готовился к сухой сделке — информация в обмен на секс, к торгу — как протокольному флирту, а я сломала систему — признала, что нуждаюсь в его помощи. Не блудница, выходит — а святая дева в беде.
— Что это на самом деле? — продолжаю тише. — Я к тому, что если это тематическая вечеринка — а-ля реконструкция по Булгакову, то я тогда пойду перечитаю соответствующие главы романа. А если это… то, что я думаю, — то мне надо пересмотреть Кубрика...
— А ещё варианты у тебя есть? — спрашивает Алекс спокойно, не меняя позы.
— Есть один, — признаюсь и отхлёбываю из чашки. — Но он совсем за гранью…
— А тебе самой какой из них больше нравится?
Интересный вопрос — на мгновение лишает ориентации. Хотя, опять же, чему удивляться — типичная профдеформация. У меня за пять встреч с его шефом в голове полная разгерметизация, а Алекс за ним шесть лет уже телефон носит. Квантовое сознание заразительно.
— А ты значит тоже считаешь, что всё происходит по нашему запросу? — спрашиваю.
Алекс опрокидывает в себя полстакана виски. Для меня это снова повод уставиться на его руки. Что они могли бы рассказать, если бы я видела их впервые? Что его предки явно не ходили за плугом. Что он отличит импрессионизм от экспрессионизма и хотя бы краем уха слышал о Платонове. Мой мозг на такие руки всегда возлагает особые надежды. Я вообще верю: по рукам мужчины можно плюс-минус понять, что тебя ждёт в постели. И дело тут не в длине пальцев и даже не в красе ногтей. А в том как он держит стакан с виски, сжимает руль или подаёт для оплаты карту. И, кажется — мне не кажется, а я вскрыла какой-то код. Это подтверждается с пугающей регулярностью. Я проверяла.
— Я долгое время верил, что на всё воля Бога, — говорит Алекс. — Пока не понял, что и воля, и Бог — вот здесь.
Он касается пальцем ворота рубашки.
— Я в тот вечер хотел вызвать к себе девушку…
Сразу понимаю про какой вечер он говорит. Память мгновенно предлагает нужные шортсы, щёки вспыхивают несмотря на все усилия мысленно нажать на стоп.
— И тут я… — догадываюсь вслух.
— Да, — кивает он с лёгкой ухмылкой. — Подозрительная удача. Ты ещё вела себя так естественно… пугливо. Поздно вспомнил, что у меня нет презервативов. И ты не предложила, что странно… но уже плевать было. Let it be…
Я быстро сканирую зал. Через столик — две модные девчонки с камерой и светом, болтают о своём, скорее всего — блогерки и им не до нас. У бара пара одиночек, в лаунже — компания шумных корейцев, в противоположном углу зала — семейная пара лет сорока. Никто на нас не смотрит. Всё равно наклоняюсь ближе, понижая голос:
— Хочешь сказать, ты принял меня за проститутку, которую тебе послал сам Господь Бог?
Признаю — звучит провокационно, но не настолько чтобы у ассистента вытянулось лицо, будто он схопотал пощёчину ни за что. Хотя да, может, перегнула. С другой стороны — он сам только что подтвердил предательский парадокс: мужики веками прикрываются волей Бога, но не готовы принять её живую концентрацию в женщине!
— Скорее, подумал, что это проделки мессира, — отвечает Алекс. — Это в его стиле.
Прекрасно. Какая красота получается! Алекс принял меня за квартальную премию от шефа. А я его — как вызов матрице. Почти по Достоевскому: тварь ли я дрожащая или право имею? Имею! Я это себе доказала. И вот доказательство — сидит сейчас напротив и смотрит.
— И когда ты понял, что всё не так?
— Утром. Поднялся за кэшем, отвлёкся на звонок. Вернулся — а там уже уборка. И часы исчезли…
Да, согласна, тут мой прокол. Надо было сразу же отдать их на ресепшен. Хотя, где гарантия, что ему бы их вернули? Вот и выходит, что не было правильного решения изначально, в итоге — всё равно я — падшая женщина, так еще и воровка.
— Ладно, с часами мы разобрались. Минус один грех с моей души. А кэш, выходит, ты всё же мне нёс?
Он опускает взгляд в стакан. Вопрос вроде бы исчерпан, и я уже почти готова спросить, в какую сумму он меня оценил. Но Алекс опережает:
— Ты хотела знать про Апокалипсис?
Такой разворот — как перескочить с турецкого сериала на телеканал «Спас» на самом интересном месте. Голова кружится от резкого контраста. Но всё равно благодарна ассистенту: эта тема важнее. В конце концов, именно ночь впереди должна волновать меня больше, чем все прошлые. Но как правильно донести суть своих переживаний? Спросить чего ждать от конца света, дескать — мы сразу все умрём или сначала, всё-таки, потрахаемся?
— Хотела бы понять, в чём смысл и какая у меня роль во всём этом, — говорю я.
В том, как Алекс кривит губы считывается сразу и усталость, и какое-то тихое разочарование — будто вечер пошёл не по плану. Он допивает остатки виски и поднимает пустой стакан, привлекая внимание официанта. Похоже, ассистент решил повторить.
— Апокалипсис… — произносит он удручено, как будто мы с ним заглохли посреди поля. — Мессир любит играть терминами и смыслами, особенно, если они касаются религии. Но это не конец света. С греческого вообще переводится как «откровение», знала?
Пожимаю плечами. Никогда не копалась в этимологии — всё, что написано до второй половины XIX века, автоматически кажется мне устаревшим. Поэтому и классику не особо люблю: спотыкаюсь на громоздких конструкциях, как на каблуках по брусчатке. В детстве читала библию с цветными картинками для общего развития, но никогда не думала, что мне понадобятся более глубокие знания материала...
— Но это неважно, — продолжает Алекс. — Главное, чтобы профаны верили, что они участвуют в чём-то грандиозном, дающем гарантию на вечную жизнь, тайное знание, которое… сделает их ещё успешнее и богаче.
— А по факту?
— Это просто спектакль. Как и всё, что ты видела до этого.
Я пару секунд отбиваю ногтями дробь по столешнице. Вот оно, предсказуемое разочарование: я ведь не дура и с самого начала всё правильно считала. Никакого такого «откровения» ради личной встречи. Я уже открываю рот, чтобы спросить, зачем самому Александру всё это, но вдруг слышу:
— Апокалипсисом это будет для тебя…
Надо было всё-таки заказать что-то покрепче чая. Смотрю на Алекса — невозмутим, даже будто наслаждается, потому что прозвучало это с лёгкой издёвкой.
— Что ты хочешь сказать?
Он опирается на локти, нависая над столом так, чтобы я лучше видела ухмылку:
— Он не трахает тебя.
Подавляю желание поправить волосы, на всякий случай прикусываю язык. Казалось бы — невинный факт, даже весьма комплиментарный для моей репутации, а так режет по самолюбию!
— Это так очевидно? — спрашиваю максимально безразличным тоном.
— Поверь, ты не первая…
Так. В ход пошли манипуляции. Ассистент решил пойти ва-банк: то ли чувствует, что сделка срывается, то ли просто хочет заранее обесценить её, чтобы не так больно было получить отказ. Такое впечатление, что у него все отношения с женщинами проходят по товарно-рыночному принципу. Хотя… действительно, о каких других отношениях в его случае может идти речь при таком рабочем графике?
— Я извиняюсь, а к чему ты это? Ты что, статистику ведёшь? — я наклоняюсь ближе, почти шёпотом добавляю: — Или, может, под шефа копаешь?
Он смотрит на мои губы. Я отвечаю тем же. Когда взгляды снова пересекаются, он продолжает:
— Ты думаешь, что дело в тебе. Но он просто доводит тебя до нужной ему кондиции.
— А что ему нужно от этой кондиции? — шепчу я.
Алекс дёргает уголком рта, наклоняется ещё ближе и говорит прямо в ухо:
— Откровение.
Сжимаю зубы до скрипа — и от того, что жутко хочется, чтобы он меня поцеловал, и от того, что вся эта лабуда уже под горло.
— Какое, блин, ещё откровение? — бросаю я сквозь злость.
— О тебе.
Я откидываюсь на спинку дивана. Он тут же зеркалит. Мы будто одновременно отталкиваемся, не выдержав напряжения. Теперь он смотрит прямо, не моргая, пока я пытаюсь унять раздражение. Обо мне? Серьёзно? Что такого можно «открыть» в человеке за шесть встреч, чего он сам о себе не знает?
— И зачем это Александру? — спрашиваю я.
— Не первый год пытаюсь выяснить.
— И как успехи?
— М-м… — он поджимает губы, скользит взглядом по залу. — В последнее время весьма продвинулся.
Вдруг поднимает руку, подзывает официанта и коротким жестом просит счёт.
— Вот там, в номере, думаю, что понял.
— Что же? — сглатываю.
— Он ищет в женщине… эссенцию похоти. А нашел её я и попробовал. И хочу ещё. Но…
Жар ударяет в лицо, и хорошо, что я не сняла плащ: готова поспорить, декольте под ним уже пошло красными пятнами.
— Понял, что не получится...
Хочется спросить «почему?», но он сам продолжает:
— Мне нечего дать взамен.
Любопытно. Это ассистент реально сдается? Или это такой хитрый ход? Может, на жалось давит? Хотя, это совсем не вяжется с его образом.
— Тогда тебя это не остановило, — напоминаю я.
— Тогда я не знал, что женщина может быть такой…
— Шлюхой? — вырывается у меня.
— …настоящей.
«Настоящей».
Слово как двойной удар: сразу и пощёчина, и комплимент. Меня царапает, но и заводит одновременно. В нём — признание, которое неприятно принимать, но невозможно отвергнуть.
Я усмехаюсь, пряча жар за дружеской интонацией:
— Ну, спасибо за честность... или «откровение»?
Официант приносит терминал. Алекс достаёт портмоне, почти не глядя отсчитывает купюру и бросает:
— Сдачи не надо.
Поднимается. Я уже готовлюсь к тому, что сейчас он включит режим ассистента мессира на полную мощность, но вместо этого просто подаёт мне руку. Голос у него тихий, будто чуть усталый:
— У входа отельный трансфер, закреплённый лично за мной. Водитель отвезёт тебя куда скажешь.
Аналогия, конечно, дурацкая, но ощущение — как будто пришла на свидание, а парень вдруг: «извини, не потяну». И думаешь — то ли действительно слишком хороша для него, то ли это такой «холодный душ».
— Я хочу пройтись до особняка пешком, — отвечаю.
Мне правда нужно проветриться, переварить разговор и собственные эмоции. Алекс кивает без лишних слов, и в этом даже что-то благородное.
— Я тебя провожу.
Сказано так, будто тут и правда нечего обсуждать.
Первые минут пять идём молча, впитывая вечер. Конец апреля: лёгкий ветер таскает запахи кофе, тополиных почек и выхлопов. На бульварах оживлённо: парочки, собачники, подростки с вейпами, тарелочницы в поисках добычи. Они вышагивают в одиночку или парами, делая вид, что идут по делу. Присутствие Алекса рядом сразу исключает меня из охотниц за пропитанием. Но встречные женщины всё равно цепляются за него голодными и немного завистливыми взглядами, будто он мой трофей.
— Ты тоже участвуешь в этом? — спрашиваю, надеясь, что поймёт без уточнений.
— Моё присутствие там не требуется, — отвечает он и берёт меня под локоть, увлекая чуть в сторону от людского потока. — Я свой Апокалипсис прошёл в двадцать четыре.
Я сбавляю шаг. Встречаю его взгляд — серьёзный, хоть губы и кривятся, как от воспоминания о лоботомии.
— Только не говори, что из тебя тоже добывали «чистую похоть»?
Ухмылка его становится шире, превращаясь в улыбку. Она идёт ему, но он быстро прячет её, отводя на мгновение взгляд.
— Хуже. Мне её показали и оставили с ней жить.
— Ну… сочувствую. Но с этим можно жить, согласись.
— Соглашусь, можно, — он кивает. — Но не в богословской семинарии накануне выпуска.
Я притормаживаю. Не специально — прямо на нас летит самокатчик. Мы синхронно отступаем в сторону, и я чувствую его руку на талии, жар пробивает сквозь плащ. Смотрю на висок, скулу, угол рта. Профиль такой мужественный, достойный своей копии в граните. Он любит чёрное, ему идут деловые костюмы, но вне службы носит кожаную косуху, и она сидит на нём даже лучше. Как такой мужик решил облачить себя в рясу? Не верится!
— Ты хотел стать священником? — уточняю осторожно.
Ассистент поджимает губы, кивает.
— Как раз должен был выбрать — рукоположение или постриг.
— Рукоположение? Это что, прости?
— Неважно, — отмахивается.
Мы тащимся дальше. До особняка уже недалеко. Он чуть замедляет шаг, я подстраиваюсь.
— Отец Алексий из меня не вышел. Вышел Алекс.
Так вот оно что. Алекс — от Алексей. Алёша-семинарист, правильный мальчик, который хотел посвятить себя церкви и бабушкам, но что-то пошло не так, и появился Алекс. Одна субличность победила другую. Так выходит?
— Я думала, вы с Александром тёзки.
Он качает головой. Мы идём медленно, почти как улитки.
Мне внезапно становится любопытно его просто слушать. А ему, похоже, нужно сублимировать секс разговорами. Называется: не потрахался — так хоть выговорюсь.
— Мессир показал мне, что мир устроен иначе, — продолжает он. — Буквально вывернул наизнанку и стёр границы. Я благодарен ему за это. И за учёбу в Сорбонне на философском. И за карьеру. Он никогда не требовал верности, но... я ему обязан и буду верен…
Мы останавливаемся. До ворот особняка рукой подать.
— Может, поэтому ты до сих пор не на его месте? — спрашиваю я.
Наверное, такой взгляд и называется пронзительным. У Алекса все шансы переплюнуть своего несравненного шефа. Не понимаю, зачем он так старается вылезти из кожи, чтобы стать как Александр. Он ведь уже… такой. Просто сам ещё не в курсе.
— То есть? — ассистент подходит вплотную, и вопрос звучит почти как наезд.
— Ну… сам же сказал, — произношу глухо, — мессир не требует от тебя верности. Так и не надо ничего доказывать.
Попала. Молчит, будто держит дыхание, ждет, пока я уберу ногу с его больной мозоли. Тишина длится мучительно долго. Потом он кашляет в сторону и говорит:
— Спокойной ночи, Слава… и… приятного апокалипсиса.
Алекс разворачивается и уходит вверх по бульвару, с каждым шагом набирая скорость, постепенно растворяясь в толпе. Если он хотел оставить меня в растерянности и пустоте — у него вышло идеально. Я смотрю ему в спину и знаю, что он не обернётся, но все равно жду. Зачем? Почему мне кажется, что он планировал закончить вечер иначе, а я влезла под кожу и всё расстроила?
Становится совсем грустно. Это, похоже, наше последнее личное взаимодействие по договору. Послезавтра истекает его срок, и они с мессиром улетают из России.
И вполне возможно, что эта удаляющаяся спина сейчас — финальный кадр нашей истории.
The end.
Можно пускать титры…