Глава 42. Королева — так Королева!

Состояние. Хорошо, когда оно конкретное и желательно в валюте. В долларах, например. Или в бриллиантах — их хотя бы можно потрогать. А тут… непонятно: эмоция это, или нитевидный пульс.

Я честно стараюсь держать фокус на внутреннем тепле, не думать о бале и обо всём, что к нему вело. Но это как в шутке про белую обезьяну: чем активнее гонишь её из головы — тем наглее она лезет обратно.

Мы едем уже минут двадцать по ночной столице, полуголые, в кожаных накидках вампириц, под чарующую мелодию Вивальди, пересобранного Максом Рихтером. Что ж, мое состояние можно, наверное, описать так: ум, с которым меня так технично разводят, не теряет надежды отвоевать меня у жопы, жаждущей приключений. Потому что я правда боюсь. Боюсь и хочу одновременно. И единственное, что остаётся — закрыть глаза и наслаждаться дуэтом виолончели со скрипкой.

Машина мягко тормозит как раз с последними аккордами. Сижу, не дергаюсь — уверена, что стоим на светофоре. Пока Мария стучит ногтем по экрану, я залипаю в окно на площадь перед зданием МИДа.

— Приехали, Слава. Выходим.

Смотрю на Марию — правильно ли я поняла? По глазам вижу: не шутит.

Перевожу взгляд на водителя. Да, и мне не стыдно это признать — я привыкла, что он всегда выходит, чтобы открыть нам дверь.

— Он спит, — поясняет Мария, проследив ход моих мыслей.

Водитель действительно сидит с закрытыми глазами. Но то ли спит, то ли в кататонии — не разберёшь.

Понятно — сегодня у нас самообслуживание, с какой-то стати. Не понятно другое: почему внезапный сон Гриши на рабочем месте для Марии выглядит как штатная ситуация. Ноль эмоций. Как будто так и надо.

Краем глаза ловлю цифры на панели: 23:23. Симметрично, красиво и как-то пугающе... Мария уже снаружи. Сквозь стекло вижу, как она обходит машину и открывает дверь с моей стороны. Протягивает руку, видимо думает, что я сама не справлюсь.

Ладно, выхожу.

Мы стоим на самом оживленном проспекте Москвы у самой монументальной высотки. Но на улице неожиданно спокойно. Совсем нетипично для майского вечера в центре столицы. Даже не спокойно, а я бы сказала — мёртво. И объяснение находится сразу — только вот в голове оно не укладывается хоть и довольно простое — ВСЁ СТОИТ. Буквально всё. Машины, люди, весь проспект и, кажется, вся Москва. Словно её поставили на паузу.

Всё, что должно было двигаться по проезжей части и тротуарам по своим важным и неотложным делам — застыло. На Смоленско-Сенной машины выстроились в мёртвом заторе — свет фар ровно режет воздух, который тоже даже не дрожит. Водитель «мерседеса» замер с поднятой рукой за секунду до столкновения с подрезавшей его Газелью. На перекрёстке курьер с рюкзаком завис, накренившись вбок вместе с самокатом, объезжая пару застывших пешеходов. Чуть дальше ещё одна пара у парапета: он тянет руку с телефоном вверх, она замерла в полуулыбке, полу-протесте.

Я такое, кажется, когда-то у Уэллса читала. Про какой-то новейший ускоритель. Герои там что-то выпивали и потом носились по замершему городу как пули. Говорят, похожий ускоритель уже давно в ходу у московской богемы. Но я тут каким боком? Я точно ничего не употребляла. Если только вся Москва разом не вдула како-нибудь ядерный замедлитель.

— А что происходит? — проговариваю кое-как, потому что челюсти свело от шока.

— Ничего невозможного, Слава.

Мария такая спокойная, что аж бесит. Ещё так сморит, как будто я перегнула с удивлением. Действительно, что здесь такого? Подумаешь, вся Москва замерла в одном кадре — с ней такое случается в часы пик.

— У нас мало времени, — всё так же спокойно говорит она и касается моего локтя, мягко подталкивая вперёд. — Надо идти. Не смотри по сторонам, смотри прямо. Так легче.

Что ж, опять рыжая права. Лучше не видеть и не пытаться объяснить, а потом — если повезёт — сразу забыть, как странный сон… Возможно, так и обстоит дело — я просто сплю и верю, что всё по-настоящему, да и просыпаться не хочу — если совсем честно. Интересно, же! Где бы и когда ещё мне выпала такая возможность: ночью в чёрном плаще и белье из кожи вышагивать по дороге, ведущей к главному входу здания Министерства иностранных дел?

Фасад его нависает надо мной гигантской каменной тушей, растворяясь где-то в московском майском небе, и под этим углом здание подозрительно смахивает на зиккурат. Хотя, с виду — типичный сталинский ампир, где готика, классицизм и ар-деко замешаны в бетонном шейкере и поданы как символ имперской мощи. У входа обелиск — прямая цитата из Египта или Вавилона. Аллюзии на собор настолько очевидные, что даже неловко. Впрочем, государству, взявшему на себя роль Бога тоже нужны храмы. Внутри ведь не просто чиновники бумажки перекладывают — там служители культа дипломатии с полномочиями кроить карту мира. Архитектор этот момент очень точно уловил.

Тяжёлые двери на удивление не заперты. Хотя разве могло быть иначе? Мы просачиваемся внутрь: Мария впереди, я следом. В проходе темно, я иду почти на ощупь — точнее, на звук, и стараюсь не дышать, хоть это и не требует никаких усилий.

Темнота постепенно теплеет и вестибюль медленно обнажает свою монументальность. В тусклом свете вырастают массивные колонны, уходящие в бесконечную высь за пределы любых архитектурных амбиций. Кажется, потолка нет. Только стены, отражающие свет, источника которого тоже нет. Он слегка дрожит, делает мрамор влажным на вид — будто здание дышит. Воздух пахнет камнем, старой кожей, с примесью офисной химии и немного пылью. Если это сон, то слишком реальный. Я даже не уверена, возможно ли такое погружение в сновидение вплоть до последнего рецептора?

Охрана — да, должна быть, и я это понимаю: такие места ночью пустыми не стоят, там живая броня и, скорее всего, — вооружённая. Но те, кто отвечает за безопасность буквально головой, замерли не по уставу. Один у стойки — рука на гарнитуре. Двое между колоннами справа — застыли в немом разговоре.

— Они нас видят? — спрашиваю шёпотом.

— Нет, — отвечает Мария. И сразу понятно, что нас не только не видят, но и не слышат.

Идти уже легче. Вернее — мрамор под каблуком становится ровнее и твёрже. При этом шагов не слышно совсем. Только лёгкое шуршание плащей в пол, которые, видимо, и приглушают звуки.

Эта анфилада кажется бесконечной. Только что оставалось пройти две пары колонн — и снова четыре. Пространство впереди вытягивается в тоннель — стоит мне наивно решить, что конец близок. В тот момент, когда я уже готова запаниковать, мы, наконец, выходим в холл с лифтами.

Короткая передышка вполне кстати. Можно пока прикинуть причины, по которым необходимы такие грандиозные манипуляции со скоростью и геометрией, что даже подташнивает. Но Мария нажимает на кнопку вызова и поворачивается ко мне со словами:

— Всё будет хорошо, просто не пытайся контролировать. Здесь всё сопротивляется этому.

Лифт уведомляет о прибытии тонким «дзынь». Шагаю за Марией в среднюю кабину, раз уж так надо. Забавно: этот лифт сейчас, похоже, единственный во всей Москве работает в привычном режиме. Я честно стараюсь не контролировать, но взгляд всё равно цепляется за её руку: сначала Мария прикладывает кольцо на левом мизинце к сканеру, а потом жмёт на кнопку со стрелкой вниз.

Ну, ок. Это даже не удивляет. Слухи о том, что под сталинскими высотками минимум ещё пять этажей, старше моей мамы. Но я — человек, из чертановского человейника, примерно представляю среднюю скорость лифта и была абсолютно не готова к тому, что пол внезапно ухнет вниз так, что меня отрывает от него на пару секунд.

Инстинкт вынуждает искать опору: одной рукой врезаюсь в стену, другой цепляюсь за плащ Марии, который раздувает восходящим потоком. Мой плащ взлетает тоже, — наверное, со стороны мы смахиваем на двух чёрных бабочек в банке.

К счастью, долго это не длится, и я не успеваю додумать ужасную мысль, что мы реально сорвались и падаем. Что-то щёлкает в механизме, кабина резко снижает скорость. Теперь ясно, почему Мария запрещала жрать после полудня: не каждый вестибулярный аппарат выдержит такую «дегустацию вертикали», а про желудок я вообще молчу. Не знаю, как тут у них принято оценивать такое пике, но с точки зрения пассажира гражданской авиации — посадка была на троечку.

— Опять не откалибровали как следует, — говорит Мария, как будто извиняясь.

— А что — можно было?

Она не отвечает. Смотрит на меня с нежностью и верой, как мама, когда провожала меня в первый класс с цветами и белым бантом на полголовы. Потом без слов отступает назад — как раз в тот момент, когда дверь лифта начинает отъезжать. И я кажется догадываюсь, что мне предстоит сейчас сделать...

— Пожалуйста, скажи, что это сон. Я тебя умоляю.

— Просто иди.

Передо мной чёрный квадрат. Пустота. Абсолютная тьма, непознаваемая сингулярность, которую не пробивает свет из кабинки. Осторожно вытягиваю руку — проверяю плотность, ощупываю пространство на наличие острых углов. Ногой пытаюсь понять, есть ли за порогом твердь. Есть. Но я всё ещё в лифте. Почему? Почему именно со мной? Что я сделала? Ну, подумаешь, подписала бумажку. Но не кровью же…

Получается, нужно шагнуть в неизвестность? Какая ирония. Сколько раз я слышала эту дребедень от коучей, для которых сама писала тексты про «жить в потоке» и «доверие Вселенной». И вот — пожалуйста. Прилетело. Карма? Да она прямо в моей фамилии прописана. И речь даже не про «Гагарина», а скорее про «Космос».

Собираюсь, как перед прыжком. Набираю воздуха на всякий случай и ступаю в темноту.

Бля-я-я-дь…

Едва встаю на обе ноги — вихрем уносит мой плащ за лифтом, которого как будто и не было вообще. Голова немного кружится. Хотя «немного» — в моём случае это подвиг. Я не знаю, как ещё держусь, чтобы не заорать в голос.

Ничего не происходит. Что делать-то? Идти дальше? Нет. Стою. Может, надо как-то подать знак?

— Ма… Мария, — зову негромко. — А-у…

Не знаю, слышит меня кто-то или нет, но звук, разлетается объёмно, не как в чистом поле… Значит, что мы имеем? Большой зал с хорошей акустикой. Глубоко под землёй, ага. Потолки хоть и высокие, но есть.

Мой ум всё это просчитывает быстрее меня, и прямо на глазах пустота вокруг начинает собираться из ничего: сначала пол, потом стены. Геометрии в них никакой и отделка странная — словно резной орнамент по кости.

И лучше бы я не всматривалась. Потому что это действительно кости. Слои черепов и скелетов, спрессованных, как коржи торта в разрезе. Страх мгновенно вытаскивает из памяти фото какого-то древнего индийского храма: в его резном фасаде тема тлена соседствует со ценами из камасутры. Похоже, здесь то же самое — тонкая и кропотливая работа мастеров в том же стиле. Пусть даже декорации из гипса и картона — выглядит очень аутентично.

Под ноги лучше не смотреть вообще. Особенно таким акрофобам, как я. Для любителей пощекотать себе нервишки придумали стеклянные смотровые площадки на пике небоскрёбов — наступаешь, и мозг в панике, потому что мысль складывается с картинкой. Такая альтернатива парашютному прыжку для нерешительных: пару секунд реально веришь, что летишь, а потом оказывается, что всё под контролем. Вот в точке пересечения этих фаз, дескать, весь кайф.

Ну, не знаю...

Неприятная волна катится из солнечного сплетения к горлу. Держусь из последних сил, чтобы не плюхнуться на жопу от страха, потому что «пол» абсолютно прозрачный, а под ним — гигантская конусообразная впадина, сходящаяся в точке на недосягаемой глубине. Будто гора наоборот — а я стою на стеклянной площадке над самым её пиком.

Я ещё раз благодарю Марию за то, что не дала есть — хотя в целом хочется её придушить. Зачем она вообще появилась в моей жизни? Откуда, блин, вообще взялась в Москве? И кто просил её давать мне этот сраный билетик?

Это ж сколько нужно бабла влить в такие декорации! Я не эксперт, даже приблизительно не представляю — миллионы или миллиарды. Но от понимания масштаба работы становится дурно. Надо мной — целый МИД, и это не шутки: ответственность может давить во всех смыслах. Как тут не пытаться контролировать, когда на кону — вопрос выживания и репутации?

Ладно. Сдаюсь. Дороги назад все равно нет — значит, придётся идти дальше. Королева — так королева. Я на эту роль не просилась, вы сами так захотели. Но имейте в виду — консерваториев мы не кончали, так что, кушайте — не обляпайтесь!

Эта дерзкая мысль удивительным образом вдохновляет подобрать ягодицы и выпрямиться. Да, придётся постараться и всё время напоминать себе держать плечи ровно, не вжимать голову и втянуть живот. Вот вечная проблема — не знаю, куда пристроить руки. С карманами, конечно, было бы проще. Теперь понимаю, почему у королевских особ на ответственных приёмах руки заняты атрибутами их статуса и власти — чтобы не болтались без дела, как у меня.

В такие волнительные моменты очень хочется где-нибудь отразиться. Беглого взгляда на себя со стороны хватило бы, чтобы скорректировать позу и выражение лица, которое сейчас где-то между «мне уже похуй» и «я в ахуе».

Только я осознаю это желание — как метрах в тридцати впереди меня начинает формироваться огромное световое кольцо, или, вернее, рама, которая тут же трансформируется в плавный эллипс. Следующая мысль даже не успевает созреть — передо мной уже зеркало. Огромное, как портал.

Если бы я могла кому-то рассказать об этом, я бы сто раз подумала. Даже Алка, которую трудно удивить историями про зелёных человечков, и та бы усомнилась в моём психоэмоциональном здоровье. И главное — ведь не проверишь. Щипай — не щипай себя за ляшку — тело реагирует как надо, и зеркало дублирует каждое движение без помех.

Оно будто увеличивает меня — не в плане веса, слава богу, а в плане масштаба. По идее, зеркало находится дальше, чем можно судить по размеру отражения. Как будто это не зеркало, а LED-экран с моей онлайн-проекцией. Не знаю, как объяснить, извините — я гуманитарий.

Качество, тем не менее, радует. Я вижу… ну, если не Королеву, то Госпожу — точно. Ещё больше хочется тянуть плечи и дышать грудью, чтобы закрепить это чувство. Всё-таки Виктор — мастер своего дела, точно знал, где добавить, а где подтянуть. Подвязки из кожаных ремешков подчёркивают длину ног и округлость бёдер, юбочка из кожаных «перьев» добавляет нужного объёма и в корсете я кажусь стройнее — в целом есть что-то сувенирное в образе. Что-то египетско-месопотамское даже…

Кручусь вправо. Влево. Надо попробовать встать в позу «статуэтка богини», а это значит — прямо, грудь развернуть, правую ногу чуть вперёд и на мысок, вес — на левую. Одну руку поднять — будто застыла в благословляющем всё живое жесте, другую вниз, указывая пальцем в бездну под собой.

Ок. Стою. Что дальше? У этого всего должна же быть какая-то цель? Зеркало таких размеров должно транслировать меня как минимум стадиону, ну или очень большому банкетному залу.

Собственно, эта догадка сразу отражается в зеркале — пустота за мной приобретает цвет и текстуру чёрного с золотыми прожилками мрамора. То же самое происходит и с пространством вокруг: у него наконец-то появляется понятная моему мозгу форма. По всем четырём сторонам, образующим ровный квадрат, буквально на глазах выстраиваются белые каменные атланты, держащие на плечах ложи второго уровня. Лампады с живым огнём у исполинов в паху придают камню дыхания. Потолок тонет в темноте, и пол уже не прозрачный, а выложен крупными квадратами чёрной и белой плитки в шахматном порядке. В центре — огромное зеркало в овальной золотой раме в виде змеи, кусающей себя за хвост. Идеальные декорации для оккультных сцен. Если бы меня спросили, как я представляю помещение для светских оргий — я бы описала его примерно так.

Видимо, шок даёт о себе знать. Чувствую себя странно-отрешённой, как если бы организм исчерпал весь адреналин и теперь — что воля, что неволя. Тело совершенно индифферентно к тому, на что реагирует мозг. Нет, серьезно! И воздух внезапно такой бархатный и упругий. В нём удобно, как в постели в турецком отеле или в невидимом футляре, который обхватывает меня со всех сторон и надёжно держит.

Если бы Мария хоть намекнула, чем всё это закончится, я бы не то что из лифта не вышла — я бы в него не зашла. Секретность их «операции» внезапно начинает выглядеть логично: не предупредить — единственный способ довести меня до этой точки. И похоже, дело вовсе не в тайне за семью печатями, а в том что любые инструкции и директивы были просто бесполезны, или скорее, вредны для общей цели. Любое слово становится фильтром, а смысл происходящего — вне слов. Вот почему она всё время твердит мне про контроль.

Тем временем в зеркальной глади происходит нечто едва уловимое — поверхность вздрагивает. Сначала идёт легкая рябь, как от дыхания, потом дрожь, похожая на помехи в старом телевизоре. Волны колеблются, сплетаются, расходятся кругами, и вдруг всё это складывается в фигуру.

Она появляется не сразу — сперва смутное пятно, потом уплотняющаяся тень, и вот уже вырисовывается женское тело. Чёрное, как обсидиан — блестящий, отполированный временем. Стоит в той же позе, что и я, только абсолютно голая — за исключением нескольких аксессуаров.

В поднятой руке — зеркало, точь-в-точь то самое, что лежит в футляре в доме Марии, с холодным, почти живым отсветом по краю. В другой — огромное золотое кольцо, вроде ручки от двери старого подвала.

Ноги — птичьи, от колен до когтей. Сильные, грациозные, совершенно не женские, но вызывающие странное узнавание.

От бёдер вверх ползёт тонкая золотая змея. Она извивается по животу, ложится витками на грудь, опоясывает шею, заходит за затылок и замирает над головой, превращаясь в корону с хитрой, довольной мордой.

Всё это на контрасте с большими белыми крыльями за спиной выглядит почти неприлично красиво. Особенно если учесть, что я уже плохо понимаю, кто кого отражает. От женщины исходит безусловная уверенность — она точно знает, что делает, зачем пришла, и что моя попытка хоть как-то осознать происходящее — всего лишь небольшая заминка в синхронизации. Она просто ждёт, когда я наконец догоню.

Но очередное дуновение мысли отражается новыми метаморфозами в зеркале. Слева от фигуры вырастает огромная сова — глаза, как два раскалённых янтарных диска, прожигают пространство. Справа — лев, сотканный из золотого света. Он дышит глубоко и медленно, и каждый его выдох выбрасывает волну энергии, которую я ощущаю кожей.

Это не просто «рядом кто-то стоит» — поле вокруг меня меняет плотность, в нём намечаются два мощных полюса. Я не вижу их, но знаю: по правую руку — Александр, по левую — Мария. И даже не пытаюсь повернуться. Тело застыло в этой позе, как в гипсе. Шок? Нет. Шок — это когда тебя в белом пальто окатывает грязью из лужи. А здесь — скорее сонный паралич. Это странное зависание между мирами, когда ты не принадлежишь полностью ни одному из них.

— Неплохо получилось, да? — слышу голос Марии.

— Да. — откликается Александр. — Интересное решение.

— Это постмодерн такой. Чувствуется влияние Сальвадора Дали, Кэрролла и Пелевина.

— Любопытно, — продолжает Лев. — Структура сложилась интуитивно, но без ошибок.

— Идеально, — кивает в зеркале Сова. — Если не считать лёгкой тяги к классицизму и некоторой… тревожности.

— Ну, без тревожности оно бы выглядело не так убедительно. И потом — кто мы такие, чтобы мешать рождению символов. — Лев поворачивает огромную голову в сторону Совы, продолжая: — Хотя, конечно, можно добавить пару псевдо-психологических штрихов. Чтобы критикам было за что зацепиться.

— Обязательно, — ухает Сова. — Например, про тень и самость? Или про девиантное смешение архетипов?

Лев смеется, я чувствую горячее колебания воздуха справа:

— Слава всё слышит, ты знаешь?

— Конечно, мессир.