Глава 44. Magnum opus
«Как наверху — так и внизу»
— Слава, — я слышу голос Александра близко. — Вы дрожите.
Что-то теплое ложится на плечи, пахнет мужским парфюмом с перцем. Это его пиджак. Сам он вполне в светском прикиде: чёрная сорочка, чёрные классические брюки — весьма консервативно для него, особенно для места и формата мероприятия.
— Меня ещё никто так не соблазнял, — кое-как проговариваю.
Александр смеётся. А я вообще не в том состоянии, чтобы шутить. Я серьёзно. Из сознания танцовщицы я вылетела, но возбуждение-то никуда не делось. И он такой… ну, как Алекс, эм-м… только никуда не торопится и тотально в себе уверен. А это, согласитесь, плюс двести к харизме.
— Скажите честно, мессир, вы меня загип… загип-но-тизировали чтобы что? Вот это, — я кручу пальцем у виска, — зачем? Чтобы я запомнила вас на всю жизнь или наоборот — забыла?
— Хорошо что вы не теряете ироничного отношения к происходящему даже в гипнозе.
— Всё-таки гипноз?
— И да. И нет. Не гипноз, а особое состояние сознания, которое может создавать материю, выстраивать её из пустоты. Вернее из вас.
— Это типа виртуальной реальности что ли?
— С поправкой. Вы не можете знать наверняка — насколько она виртуальна. Осознание не видит разницы, тело чувствует, а ум может верить во что угодно.
Удобненько. И даже гуманно.
Только непонятны мотивы. Предположим меня незаметно опоили айваской или скажем, применили техники внушения, но зачем? Вербуют? Да ну, чего с меня взять? Секрет как в 38 лет оставаться фантазеркой без постоянной работы, мужика и всяких перспектив? Квартиру в Чертанове? Ага. У него только ботинки стоят как моя студия.
Неужели — органы?
— Это всё ради секса? — спрашиваю наконец.
Александр поворачивается, чтобы посмотреть мне в глаза.
— А вы бы хотели?
— Я не понимаю, почему мы до сих пор этого не сделали, — выдаю с улыбкой. — Меня после шубы можно было уже не уговаривать.
Смеётся.
— Слава. Я вами абсолютно очарован.
Он проводит пальцами по моей щеке — очень ласково, почти по-отечески, но от этого сильнее бьет по нервам.
— Вы боитесь показать свою слабость, — говорит он мягко. — Потому что вся ваша сила на ней и построена. Вы ведь шутите, когда страшно. Я вижу вас даже за этим панцирем. И честно, Слава, это чертовски красиво.
— Обычно после таких комплиментов следует какое-нибудь «но» непреодолимой силы и кавалер сливается... — говорю я.
— Или признаётся в своих специфических вкусах... — добавляет с улыбкой мессир.
Ну вот. Я же так и знала! В голове — хоровод вариантов сексуальных девиаций. И, что самое тревожное, некоторые из них мне сейчас не кажутся такими уж девиантными. Тем не менее, я не знаю, что ответить на это. Но Александр и не ждёт.
— Меня не интересует секс как акт в человеческом понимании, — говорит спокойно. — В смысле, биологический.
— Оу, вы знаете, мессир, я, может, вам секрет открою, но кроме вас ещё очень много людей, кто трахается не ради потомства.
— Слава, вы не совсем меня поняли, — он усмехается, не останавливая взгляд. — Я говорю о другом. Есть десятки способов испытывать удовольствие, которое принято называть оргазмом. И большинство из них не имеют ничего общего с тем, что вы о нём думаете.
— Простите, но оргазм — это не «тысяча лиц Гудини». Там всё примерно одинаково.
— Это если участвовать. А я не участвую.
— В смысле?
— В буквальном. Я наблюдаю.
— Вуайеризм? — уточняю, стараясь держаться нейтрально, но выходит с издёвкой.
Он чуть улыбается.
— Назовите это как хотите. Но это не «кинк». Это скорее… чёрный пояс по бесконтактному кайфу.
— Ого, порно с элементами тантры?
— Почти, — кивает. — Присутствие — такой же акт, только чище. Без шума из мыслей, который обычно сопровождает непосредственных участников этого процесса.
Ясно. Опять эта его квантовая механика. Звучит, между прочим, как издевательство над гуманитариями, особенно от него. И Александр вовсе не выглядит как тот, кто разврату плоти предпочитает йогу. Хотя, эти его фенечки на запястьях…
— Извините, это какой-то непостижимый моему уму уровень, — признаюсь я.
— Только не принимайте это на свой счёт, Слава. Ум вообще никогда не поймет, что такое чистое бытие, переживающее себя через контакт двух полюсов…
Бытие… Житие… Господи, и этот туда же. Видимо, чем выше мужик забирается по пирамиде Маслоу, тем его сильнее раздувает духовно. Мессир что же, всерьёз считает себя Брахманом? Я еле сдерживаюсь, чтобы не ляпнуть это вслух.
— Всё живое движется лишь потому, что между этими полюсами возникает реакция, — продолжает он. — Женщина и мужчина — два направления одной силы. Её можно называть как угодно: любовью, страстью, связью или похотью — как будто кто-то сверху выдаёт лицензии на эти состояния. А всё гораздо проще. Это энергия, а у энергии нет морали. Есть только закон взаимодействия и сохранения. Я просто перенёс то, что в лаборатории делаю с огнём и металлами в живую плоскость.
— Получается, все эти фокусы с сознанием, чтобы я согласилась стать… донором?
Вижу по глазам Александра: попала в точку — он услышал то, чего ждал, только форма вопроса его, кажется, удивила.
— Донором? — повторяет он эхом. — Интересная точка зрения. Никогда не смотрел на это под таким углом. Хотя, это слово, пожалуй, точнее других описывает культурное искажение смысла самого акта. Мир построен на эксплуатации. Эта логика пропитала всё — отношения, политику, экономику. Поэтому, каждый раз, к концу цикла, всё снова едва не идёт прахом. В природе энергии нет донора и реципиента. Ничего, кроме тока, который проходит через всё живое, если не вставлять в него счётчики.
Александр делает короткую паузу.
— Мир болен именно этой идеей долга. Отсюда все кризисы, все войны, вся эта бессмысленная возня... — он разводит руками, словно снимает с себя ответственность за данный порядок вещей. — Человек мнит себя либо богом, либо рабом божьим, потому что не умеет быть проводником...
— Выходит, я не донор, а проводник?
— Элемент, — поправляет он и улыбается, — проводимость — это состояние, в котором элемент перестаёт сопротивляться и позволяет энергии течь. В акте, о котором мы говорим, никто никому ничего не должен. Это чистая циркуляция. Если бы люди хоть раз почувствовали, как энергия течёт без притязаний и ожиданий — мир стал бы тише. Но пока каждое движение оценивается в категориях выгоды или потерь, человечество будет топтаться в собственных отходах.
Пока мессир говорит, я киваю, делаю вид, что лекция интересует меня больше, чем его губы. Если бы мне кто-то пару месяцев назад сказал, что я окажусь рядом с мужчиной, рассуждающим о проводимости элементов во время беседы о сексе, я бы посоветовала ему сменить дилера. Может, это расплата за прогулы философии и физики в школе? Я тогда решила, что Гегель — это скучно, а жизнь сама всё объяснит. Догонит — и ещё раз объяснит.
И сейчас, кажется, тот самый случай, когда я уже согласна перейти к практическим занятиям.
— Даже не подозревала, что можно так красиво завернуть свой фетиш, — говорю я. — И ещё устроить целый… этот ваш апокалипсис в МИДе!
— То, что вы называете фетишем, — Magnum opus, великое делание. А это, — он бросает взгляд вниз, на танцующую женщину в кольце чёрных капюшонов, ведёт его вдоль напряжённых торсов гипсовых Атлантов, — подводное тело айсберга. Подземная часть пирамиды, если хотите. Моя лаборатория. Место Истинного Делания. Здесь я, скажем так, из материи получаю свет. Высвобождаю энергию, скрытую в форме. А вы моя matéria prima…
— Вы серьёзно?
— Абсолютно. Насколько вообще можно быть серьёзным рядом с вами, Слава.
— То есть… я правильно понимаю, что для ваших опытов нужно как минимум два элемента с хорошей проводимостью?
— Женщина и мужчина, — кивает мессир. — Самое устойчивое сочетание.
Он явно ждёт моей реакции, следующего вопроса, а я молчу. Не то, чтобы не знаю что сказать, а просто… не хочу нечаянно себя спалить. Надо чтобы это не выглядело, как интерес к теме, когда я на самом деле хочу просто знать кто второй элемент. И насколько права я окажусь по факту.
Но мессир — на то и мессир, что всё понимает и сам этим пользуется:
— Вы можете отказаться, — говорит он. — Договором это не предусмотрено. И это не коммерческое предложение. Это приглашение провести со мной ночь на определенных условиях...
Опять тишина. Он сморит на меня, я разглядываю его загорелое лицо, бородку с проседью, лучики морщинок вокруг светло-карих глаз. Ухоженный, подтянутый, харизматичный. Не сходится у меня… Такой мужик и такой фигней страдает. Зачем ему эти игры? С его внешностью и манерами он мог бы пользоваться тем, что идёт к нему без каких либо ритуалов и вложений. То есть… из всех возможных извращений, с его-то возможностями и доступом ко всем границам человеческой фантазии, он выбирает самый… лайтовый, что ли, вариант? Такой… академически приличный. Почти санитарный. Даже скучноватый в своей простоте. Странно всё это.
— Ну, мессир, сказали «а», давайте «б», — говорю я, — огласите ваши условия.
Он немного наклоняет голову, словно хочет рассмотреть меня под другим углом, потом неспешно проводит пальцами по подбородку. Только одно это движение вызывает «дрожь всей Славы», что уж говорить про лукавую искру в глазах...
— Условия простые, — говорит он, чуть выдохнув. — Ты и Алекс.
Он делает паузу, но не отводит взгляда.
— Я видел, как ты на него смотришь. И как он на тебя. Это напряжение между вами уже на пике, так?
Вот же гад… даже не стреляет — просто называет вещи своими именами и тем попадает в самое сердечко. Я молчу. Пусть считает это знаком согласия — мне не жалко. И не стыдно.
— Это называется nigredo, — продолжает он. — По-простому: стадия, где всё вот-вот закипит. Самая честная фаза. Там тянет настолько, что форма держится только из-за упрямства элементов. В алхимии после этого сопротивление обычно сносит.
— А последняя стадия какая? — спрашиваю я.
— Последняя? — он едва заметно хмыкает. — Rubedo — когда после всех нагревов и реакций остаётся чистое золото. Эссенция...
Эссенция. Потрясающе. Слово, похоже, из корпоративного стандарта мессира Александра или это название элитного наркотика. Алекс тоже бормотал про какую-то «эссенцию», которой шеф его когда-то угостил. Сказать об этом сейчас или сделать вид, что слышу впервые? Вдруг это у них внутренний пароль, и если ляпнуть не вовремя — посчитают, что я знаю слишком много или не умею держать язык за зубами. А это между прочим, несовместимые в эскорте вещи!
— И что потом вы делаете с этой эссенцией? — спрашиваю.
Александр сморит спокойно, даже лениво, но сморит не в глаза мне, а куда-то ниже ключиц. Явно мессиру плевать сейчас, что пялиться так откровенно девушке в декольте — это моветон.
— Слава, при всём желании я не могу вам этого сказать, — он все-таки поднимает взгляд. — Даже не потому, что это не разглашается. Просто словами не объяснишь.
Я не отвожу глаз, хотя очень хочется. И в голове чехарда из вопросов. Понятно, что он не скажет — и от этого любопытство только злее. А ещё я подозрительно ясно чувствую, что мессир сейчас наслаждается не только разговором, но и паузой — как будто моя неопределенность его заводит. Особенно, если он уже понял, что я для себя всё решила.
Надо бы, конечно, одуматься и отказаться от участия в этих «опытах». Нормальная женщина на моём месте так бы и сделала: подняла бы бровь, сказала бы что-то про границы и самоуважение и… проснулась.
Но меня разрывает от соблазна.
Переспать с Алексом ещё раз мне, строго говоря, ничего не стоит. Я и так хочу этого до смешного честно. Он первый мужчина за долгое время, с кем не нужно проверять: не ошиблась ли, стоит ли дать второй шанс, «а вдруг будет лучше». Нет. Тут всё проще. Я хочу повторить.
При этом, если где-то в тени будет сидеть его шеф… который, между прочим, тоже вызывает у меня вполне конкретные телесные реакции… Ну, допустим, и это можно принять. Не факт, что понравится, но уж точно не отталкивает.
Может, вообще вся эта фантазия — моя собственная. А мессир просто умело достал её из подсознания своими манипуляциями. Если так — то и согласие моё никому особенно и не нужно. Всё уже ясно. Я не смогу отказаться. Тут бесполезно строить из себя «нитакусю».
Если это смоделированный сон — тогда я вообще не вижу препятствий. И вообще, эта парочка завтра улетит из Москвы на Кассиопею первым рейсом, а у меня хотя бы будет что обсудить с Алкой пару вечеров.
Набираю медленно воздух в лёгкие, задерживаю на четыре секунды, внимание опускаю в живот — Мария так учила делать, когда есть вероятность поддаться уговорам ума «не творить дичь» и «включить голову».
Работает.
И мессир по моему дыханию всё понимает абсолютно правильно.
— Покажете лабораторию?