Глава 10. Аукцион, который моя мама не одобрила бы

— Десять тысяч — раз, десять тысяч — два, десять тысяч — три! Продано! И кружево прекрасной дамы становится собственностью нашего постоянного игрока, истинного ценителя и пристрастного коллекционера. Десять тысяч в американкой валюте отправляются очаровательной брюнетке. Давайте поддержим нашу гостью аплодисментами, она, похоже, не верит своей удаче!

Зал взрывается хохотом и хлопками. Плешивый за соседним столиком сверкает винирами и подмигивает мне, чрезвычайно довольный аукционом. Последние минут двадцать, пока я горела в гротескном аду, он ожесточенно сражался за моё «кружево» с другими благородными рыцарями московской богемы. А сейчас его друзья галдят, поздравляют с приобретением, то и дело оборачиваясь, вероятно, чтобы я не расслаблялась и продолжала ощущать всепоглощающий кринж.

Я не знаю, как реагировать. В чатах обычно выражают подобное замешательство эмодзи с выпученными глазами. А у меня — тупой ступор, спутанность чувств и мыслей на грани комы. Скорее всего, реагировать как-либо мешает шок, который льдом сцепил нервы. Я осознаю только желание задушить сучку и сразу же проснуться, но этому препятствуют те же физические причины.

С вызовом смотрю в карие глаза Марии, вложив во взгляд непереводимое в цензурные слова выражение. Она, кажется, совсем не против его услышать, но мизансцена меняется: под зажигательный знакомый мотив здоровенный парень-официант торжественно несёт нам искрящуюся бенгальским огнём бутылку. На некоторое время всё за пределами нашего столика меркнет. Искры с шипением рассыпаются между мной и Марией, пока мы смотрим друг на друга сквозь них и пока официант наполняет бокалы розовым игристым

— Я думаю, это можно отметить! — говорит она, поднимая бокал.

Заставляю себя сделать то же самое только чтобы не показывать уровень ахуя от происходящего. Даже получается немного растянуть губы в подобие улыбки, поскольку парень явно ждет одобрения вина. Я слышала, что в приличных ресторанах так положено по этикету. Приходится пригубить шипучки и удовлетворительно покивать официанту, хотя шампанское и правда — вкусное.

— Кэш, — говорит Мария, ресницами указывая на стол, когда мы остаёмся тет-а-тет. — Клади в сумочку и широко улыбайся.

Что-то в её тоне и в самих словах звучит такое, с чем при всем настроении не хочется спорить. Я хватаю пачку свеженьких, приятной зелени, банкнот и ещё усерднее тяну губы.

— Теперь встаёшь и идёшь с ней в туалет. Дорогу знаешь. Я прикрою.

Короткие указания сложно игнорировать, даже при желании послать рыжую к чертям. Тем более, что деньги-то я цапнула сразу, не задумываясь о моральных аспектах, а сейчас почему-то мешкаю. Хотя, пока толстосумы терзали мои трусы на торгах, я несколько раз порывалась к побегу. Останавливало, наверное, только любопытство, чуть-чуть азарт и слабая надежда, что мне это снится.

— Нет, конечно, если ты хочешь поближе познакомиться с Соколовским и его друзьями, можешь остаться...

Я не хочу здесь оставаться. Скорее, я бы предпочла никогда здесь не появляться. Но, поскольку фарш невозможно провернуть назад и «Аннушка уже разлила масло», я должна радоваться любой возможности избежать продолжения моего позора. Путь даже для этого мне опять нужно подчиняться Марии.

Прижимаю к ребрам заметно располневшую сумочку, стараюсь двигаться не как ужаленный в зад павиан, а как алчная сука, одни трусы которой стоят десять американских косарей. Не знаю, получается у меня или нет — Марии сзади виднее. Она чуть отстаёт, то ли специально, то ли потому что я не могу идти медленнее. Но на лестнице она догоняет меня и смеётся почти в затылок:

— Туфельку не потеряй, Золушка!

Я сильнее сжимаю челюсти, чтобы не прыснуть. Ситуация, и впрямь, до смешного абсурдная — даже злость на Марию почти прошла. Представляю этого дядьку с моими трусами в кармане, верхом на коне, в моей квартире: он встаёт на одно колено и жестом, каким обычно принцы делают предложение, подаёт мне те самые трусы. Смех и грех, как говорила моя бабушка.

— Не дождёшься, тётя фея! — я смеюсь в ответ.

Правда, веселье быстро вянет. Доходит, что белая комната с фонтаном — это, по сути, тупик, из которого выход — он же вход, или придётся уходить через канализацию. Но сразу за углом нас встречает официант, который обслуживал наш столик. У него в руках моё пальто и тренч Марии.

Ныряю в родной кашемир, словно в мамины объятия. Даже на мгновение забываю про боль в ступнях от тесных туфель. Парень, однако, подходит к одному из зеркал на стене и открывает его, как дверь. Ах, вот оно что! Чёрный ход! Молча, без единой эмоции на лице, он жестом шлёт нас в тёмный прямоугольник прохода, с выученной почтенностью склоняя русую голову. Похоже, провожать таким образом некоторых посетителей «Берлиоза» ему не привыкать.

Мария мурчит что-то парню и, вложив в его ладонь банкноту, шагает в проём. Я за ней. Как только за нами закрывается зеркальная дверь, под потолком вздрагивают тусклые диоды, стены эхом множат наши звонкие шаги. Коридор не длинный и всего через мгновение мы оказываемся где-то во внутренних дворах Богословского переулка.

В первый момент воздух самовольно, с избытком проникает в лёгкие, и кажется мне не по-столичному свежим. Голова хоть и кружится, но ощущаю я полную ясность ума… ну, может не полную и не совсем ясность, по крайней мере, отличить явь от сна он способен. И пусть я не до конца понимаю, как ко всему этому относиться и что делать дальше: поблагодарить Марию за необычный вечер и гордо сообщить, что я «не такая» — я ведь почти уверена, к чему был весь этот эмоциональный пикап-квест. Но тогда придется отдать деньги, а я к ним как-то прикипела. Или пусть объясняет, по каким критериям она определила меня на роль в своём спектакле и в чём её личный интерес...

— Ну, прыгай в машину, пока она в тыкву не превратилась! — зовет Мария из черного Майбаха.

Кутаюсь в пальто, сажусь. Коротко стриженый детина закрывает за мной дверь, как только я удобно устраиваюсь на заднем сидении, идет на водительское.

— Ты где живешь? — спрашивает рыжая.

— В Чертанове.

Водитель присвистывает.

— Ничего, Гриша, без пробок быстро доедем. К тому же, у Славы вопросы накопились.

— Какое? — гундит Гриша.

— Север.

Машина беззвучно трогается. Свет ночной Москвы заглушают густо-тонированные стёкла и снаружи, в тёплый, ароматный салон совсем не проникает шум бульваров. Чувствую, что постепенно оттаиваю и в прямом и в переносном или это запах денег так успокаивает.

— Ты, кажется, что-то хотела спросить?

— Хотела, — киваю, — но я боюсь, что у меня не хватит приличных слов, чтобы сформулировать вопрос.

Мария слегка улыбается, жмёт одну из кнопок на подлокотнике и глянцевая изолирующая панель быстро отгораживает нас от бритого Гришиного затылка.

Едем в тишине пару минут. Казалось бы, условия приватности соблюдены — жги, Слава, а я губы грызу. Становится жарко, я распахиваю полы пальто. Хочется сразу разложить по пунктам все приёмы манипуляций, которые Мария на мне блестяще отработала. Но тогда справедливо будет замечание: если ты такая умная, Слава, почему до сих пор не на её месте? И главный вопрос «что всё это значит?» кажется слишком поверхностным. В общем, я теряюсь и чувствую, как с каждой секундой моя смелость тает вместе с образом сильной и независимой. Конечно, Мария это видит.

— Ладно, — говорит она и тоже чуть разводит полы плаща, — давай я начну. Тем более, что мне уже приходилось давать комментарии и не раз. Правда, ты первая за пять лет, кому они, действительно необходимы.

Это звучит без тени иронии и впервые, наверное за весь вечер у меня нет ощущения, что мне в бок слегка тыкают указкой. Но мозг, видимо, по инерции опять всё подвергает критической оценке. Почти уверена, что экзамен этот я провалила, раз я единственная, кто ничего не понимает без комментариев Марии.

— Обычно, — продолжает она, — девушки к первой ступени посвящения готовы. По крайней мере знают, ради чего участвуют в подобных мероприятиях. Поскольку, каждая из них в своё время подписывала NDA, я рассчитывала на некоторую уникальность результата. Но из раза в раз одна и та же история: уже на данном этапе вижу прожженную тёлку, которая не то что трусы — маму родную продаст за пару тысяч долларов. А мне с такими не интересно, как ты понимаешь.

— Не понимаю, — я пожимаю плечами. — Почему вдруг кто-то должен отвечать твоим интересам? Кто ты такая?

— Мария Фаберже, твой гид в сладкую жизнь, дорогая. Я авторка «Искусства лёгких касаний»…

— Хм, интересно, звучит прикольно. Сама придумала или Виктор Олегович подсказал?

Глаза у моей визави сухо вспыхивают синим, но, скорее, это просто отражение неоновой змейки подсветки салона. Откинув голову на спинку сидения, она их прикрывает и тихо смеётся:

— Ты не поверишь, но всё как раз наоборот...

— Не поверю, что бы это не значило. Я вообще не могу верить человеку, который за один вечер высадил в меня всю стандартную обойму пикапера. Пусть даже этот человек — женщина.

Мария уже не смеётся и смотрит на меня немного виновато даже. Как на младшую сестру, которой пришлось врать родителям, чтобы прикрыть её грешки.

— Ну, собственно, в этом и состоит смысл моего предложения, которое я намерена тебе сделать.

— То есть, это ещё не всё?

Она кивает, достает из сумочки электронный мундштук и, затянувшись, выдыхает дымом в потолок:

— Моё «искусство» — это не какой-то там курс по прокачке женственности, как ты могла бы подумать.

— Я больше склонялась к версии курса для содержанок, если честно…

— И в каком-то общем, очень примитивном смысле, ты была бы права. Но это касается той части, что находится на поверхности. Верхушка айсберга. В узком понимании — это инструкция, как избавиться от вирусной программы, навязанной нам патриархатом и практическое руководство по использованию его махровых законов в своих целях.

— Это вроде феминизм называется, нет?

Мария морщит носик, оставаясь безупречной и это портит мне настроение. Похоже, она даже межбровку не колола?

— Ох не люблю я всю эту терминологию — она только всё больше запутывает, — снова дымит вишневым, — феминистки пусть выступают за права вкалывать наравне с мужчинами. Всё, чего они добились за последние годы у нас в стране теперь называют порочной практикой, главными скрепами стали гомофобия и многодетность, а выходки отдельных радикалок опустили общественное понимание феминизма до борьбы вагин против членов. По этой логике, пчёлам же больше нечем заняться, как выступать против мёда. Ну, упрощать всё, в чём надо глубоко разбираться для патриархата как раз свойственно. Но и женщины, знаешь ли, в большинстве не сильно лучше разбираются в течении. В их представлении феминистки — это агрессивно-бодипозитивные бабы, которые не бреют подмышки, игнорируют знаки внимания и обращение без феминитивов. Если собрать все заблуждения в один образ, получается как раз тот Франкенштейн, который и выдаёт себя за феминизм. Хотя я терпеть этот «изм» не могу. Звучит, как извращение.

— Ну, а как тогда это называть? Как вы себя сами называете?

— По-разному. Зависит от настроения и фазы цикла. В глубоком смысле это наша «Фемософия». Для эмоционального погружения в вопрос мы иногда используем понятия «культ» или «ковен». Многие вагины общества уверены, что в средние века нас сжигали не за связь с дьяволом, а за свободомыслие, сексуальность и стремление к удовольствию...

— Многие кто? — мне показалось или она сказала «вагины»?

Рыжая сияет.

— Ты правильно услышала. «Вагина» здесь как антитеза к «члену». Но это больше к нашему корпоративному юмору относится, чем к сути. — Она снова затягивается, и продолжает приглушённым голосом: — Мы здесь с тобой, дорогая, не играем в игры. Мы открыты. Нам не нужно соблазнять друг друга, флиртовать, соревноваться. Мы — дочери одной праматери. Раньше мы сбивались в ковены, водили голые хороводы и плели венки. Теперь мы умнее и научились маскировать наши шабаши под светские мероприятия. Мы не надеваем на эти встречи белья. Это ритуал, дань традиции. Ну или практика, которая раскрепощает… освобождает нашу глубинную сексуальность. Кому как приятнее думать.

Теперь понятны намёки лысой девушки из уборной особняка. А я-то ломала голову, чего вдруг всех так взволновал мой наряд, а оказывается он — не по уставу. Хорошо, что хоть на этот вопрос нашёлся ответ, а то пока по-прежнему все очень туманно.

— И что ты мне предлагаешь? Революционную ячейку возглавить в Чертаново?

Марии моя острота нравится. Она смеётся и качает головой:

— Осознание бессмысленности борьбы, как ни странно, ведёт к выходу из тупика. Мы ничего не можем переломить или отвоевать, кроме как взять крепче в свои нежные руки рычаги власти, представленные у мужчин половым органом и, возможно, только так мы сможем осуществить культурный разворот цивилизации. Но делать это можно только зная кто мы.

— Ну я знаю кто я, а что толку? Всё равно повелась, как сегодня, например.

— Это потому, что ты не видела во мне угрозу. Происходящее для тебя было странным и местами шокирующим, но телом ты мне доверяла. Разве нет?

С этим сложно спорить. Действительно, испытывая бурю эмоций, в том числе не самых приятных, вплоть до потери ориентации в пространстве, мне не было страшно ни разу. Я была уверена в Марии как в надежном проводнике, который не даст заблудиться.

— Окей, — я зеваю, спать хочется жутко и силы продолжать диалог быстро иссякают, — какой твой личный интерес в моём посвящении в это ваше искусство?

Мария бросает взгляд в чёрное окно, потом жмёт одну из кнопок на подлокотнике.

— Гриш, долго ещё? — интересуется она у водителя за ширмой.

— Минут десять, — отвечает бас из динамика.

— Ладно, давай к сути. Лично я на твоем посвящении не настаиваю. Это должно быть твоё искреннее желание, иначе ничего не получится. Но предлагаю тебе сыграть эту роль.

— К-каакую… — опять зеваю до брызг из глаз, — роль?

— Роль победительницы лотереи. Моей подопечной. Не хочешь посвящения — не будет, но для отчетности нужно создать видимость. Сделать пару фотосессий, посетить несколько мероприятий, интервью. Всего месяц. И не бесплатно, конечно же.

Вот этот последний пункт перевешивает чашу с ленью. Даже тепло становится от мыслей о деньгах. В неге прикрываю веки, мысленно пересчитывая иностранные бумажки, почти осязая их приятную шершавость.

— Сколько? — вяло интересуюсь, не в силах открыть глаза.

— Не бойся… — приятно шепчет Мария у самого моего уха. — Не обижу…

Жу… Жу… Жу… Мне, вдруг, становится совсем легко и спокойно. Жужжащее эхо обещания подхватывает меня и несёт в сон, с которым невозможно бороться. «Я же не сказала адрес!» — чиркает сознание последней искрой и тут же навсегда гаснет в полной тьме...