Глава 4

Корзинку Гейб оставил нам, сказав, что заберёт, когда вернётся. Ещё раз выслушал проклятия в адрес Ирхана – если честно, мне даже захотелось на него посмотреть, – помахал нам и вприпрыжку умчался… домой, наверное. Об этом я и спросила Мору, ведь кроме её конюшни и опушки леса, я ничего в этом мире не видела. А если повезёт, то и не увижу.

– Домой, домой, – подтвердила кобыла, уплетая булочку. Потом зыркнула на меня, мол, только посмей сказать кому – голову откушу. Я замахала руками, мол, не волнуйся, кругом свои. – Тут в пятнадцати минутах ходьбы… – Она глянула на меня и исправилась: – В получасе ходьбы городок есть. Не скажу, что большой, но народу живёт немало. Порой приличной лошади, даже травку пощипать негде – всё занято. Нет, ты представляешь, иду я вчера около фонтана, а там…

– Ты о Гейбе рассказывала, – осторожно глядя Море в глаза, напомнила я, поняв, что иначе её мысли унесутся в другую степь.

– А что Гейб? – Она всё ещё негодовала, вспомнив вчерашний случай. Каким бы он ни был. – А… Гейб. Гейб живёт вместе с сестрой и братом. Дом у них большой, конюшня хорошая… – Мора нахмурилась и хотела было выплюнуть остаток плюшки с повидлом на траву, но сдержалась и дожевала. Не пропадать же добру! – И конь у них козёл.

– Он тебе изменил, да? – Миры разные, а истории везде одни и те же.

– Вот ещё! – фыркнула Мора. – Не успел. Но я всё равно его никогда не прощу!

Не спрашивай, Лиля, не надо! Бабушка велела в душу не лезть. Я вдохнула-выдохнула и приготовилась слушать, если мне расскажут. Не рассказали.

Мора вновь увлеклась булочками, которые вроде как для меня оставила. А я решила зайти с другой стороны:

– Хороший мальчик он, да?

– Кто?

– Гейб… – Мы же ни о каком другом мальчике не говорили.

– А этот… Нормальный. Я думала ты про Алека.

– Погоди… Если он заботится о младшеньких, как я поняла, то какой он мальчик? Взрослый мужчина должен быть… – Хотя что я понимаю в здешних порядках?

– Взрослый? – Лошадь склонила голову набок, задумавшись. – Ну, наверное, уже взрослый. Я ж его с пелёнок знаю. Если Гейбу десять…

– Как десять? – поразилась я. – Я думала, шесть…

– Ты только ему не говори! Неделю обижаться будет. И про рост не упоминай – вообще врагом станешь.

– Хорошо, не буду, – кивнула я.

Гейба я хорошо понимала – у каждого есть свой больной мозоль. Вот меня, например, в детстве дразнили за то, что я колготочки и носочки не выбрасывала, а аккуратно штопала. Вместо того чтобы убрать подальше ставшее коротким платьице, я пришивала к подолу и манжетам ленточку. Выходило очень даже симпатично, но бабушка всё равно очень переживала, что не могла купить мне столько одежды, чтобы я без стеснения ходила по школе. Конечно, первое время я старалась прятать швы и заплатки, как могла, но бабушка так старалась меня обеспечить, что вскоре я стала с гордостью носить свою старенькую одежду. Когда до ребят дошло, что меня нисколько не трогают их шуточки, меня перестали задирать. А девчонки вскоре подтянулись со своими любимыми кофточками и юбочками, чтобы я и им одежду подлатала. Как бы то ни было, а в окрестных деревнях у нас никто особым богатством похвастаться не мог.

– И про учёбу ему особо не напоминай – тоже не любит.

– Хорошо. – Да я, если честно, вообще домой собиралась, так что не думаю, что у нас с Гейбом предвидится возможность поболтать.

– Ладно… Гейбу шесть… Тьфу ты! Сбила! Десять ему. Элле тринадцать, значит, Алеку… Двадцать три? Двадцать четыре? Ох, как быстро времечко-то летит! Я ж его ещё в пелёнках помню! Да я и мамку его ещё девчонкой знала. Эх, были времена…

Я сдвинула брови – что-то здесь не сходилось. Нет, я, конечно, не эксперт по части лошадей, но…

– Здесь лошади так долго живут? – ахнула я.

– Что значит – долго? – возмутилась Мора. – Мне всего сорок пять! Я молодушка совсем! Или ты хочешь сказать, что я старая?

– Нет-нет! – замотала головой я. – Просто удивилась. В моём мире совсем не так.

– А сколько в твоём мире живут такие, как я? – поуспокоившись, поинтересовалась Мора.

– Точно не знаю, но вроде бы лет тридцать…

Глаза моей спасительницы враз округлились:

– Да иди ты! – Она попятилась. – Не хочу я в твой мир! Страшный он! Лошади живут мало, бабы яги какие-то страшные на тот свет провожают… Страшно там! И что ты так обратно рвёшься? – И вдруг она заметила, что я обняла себя за плечи, а мои губы задрожали. – Эй, горемычная, ты чего? Только не реви опять, хорошо?

Поздно.

– Уа… – зарыдала я в голос.

– Мать моя кобыла… – вздохнула Мора. – Не реви, а? Не хотела я тебя обидеть…

– Я знаю-у-у-у…

– Ой, и что с тобой делать?

Я всхлипнула и двинулась на неё:

– Обнимашки…

– Чего? Не-не-не-не-не…

Но я уже обвила её шею руками и уткнулась в неё мокрым носом.

– Ладно… Только никому не рассказывай…

– Угу.

Не знаю, сколько времени прошло, но рыдания мои стихли, а я всё не отходила от Моры. Так приятно было чувствовать чьё-то тепло, знать, что я не одна.

– Отревелась?

– Угу.

– Тогда брысь от меня! Хватит о мою прекрасную шкуру сопли размазывать!

Я улыбнулась, ещё раз крепко-крепко обняла кобылу и наконец отпустила.

– Спасибо, Мора!

Она отвернула голову и, не глядя на меня, буркнула:

– Иди уж, горемычная.

А идти мне как раз было некуда. Но и сидеть без дела я тоже не привыкла, да и энергию от булочек и яблок нужно было куда-то деть. Поэтому я перестелила солому в стойлах, вычистила их, деревянными граблями убрала с поляны пожухлую листву и прочий мусор. И уже почти добралась до сарая, как раздался громкий голос Гейба:

– Ого-го! А что это у нас происходит?

Мора, прищурившись, покосилась на мальчишку и спросила:

– Вы что в булки подсыпали, гадёныши?

– Ничего! – хмыкнул Гейб. – Вот чесслово ничего!

– А что она как бешеная по угодьям моим бегает? – Мора топнула, и от её копыта на земле осталась вмятина.

– А я почём знаю? – оскалился мальчик. – Может, она и есть бешеная?

Сказать им, что я всё слышу, или сами поймут? Никакого такта! И кто вообще этого мальца воспитывал? А как же вежливость? Я, в конце концов, больше чем в два раза старше!

– Эй, горемычная, ты уже угомонилась?

– Не совсем, – буркнула я, вытирая руки о штаны. Прощай, моя пижамка! – Там сарай почистить нужно.

– Зачем? – удивилась кобыла. – Я им всё равно не пользуюсь.

– Мне заняться нечем, – пробормотала я.

– Беда… – протянула Мора.

Гейб с любопытством меня осмотрел, а потом вытащил из-за спины стопку желтоватой бумаги толщиной сантиметра в два и торжественно вручил мне со словами:

– А давай ты перед тем, как к себе вернёшься, уберёшь в моей комнате, а?

– Обойдёшься! – рыкнула на него лошадь. – Это моя игрушка.

– Жадина! – Мальчик показал ей язык, за что получил такой взгляд, после которого любой бы бросился наутёк. Гейб же только расхохотался. А потом спросил у меня: – А что ты с бумагой делать собралась?

– Самолётик.

– Ого! – Глаза мальчонки загорелись. – А что это такое?

Я и объяснила, и показала. И следующую половину дня мы с Гейбом развлекались тем, что запускали самолётики и играли в догонялки. Мора качала головой, но к веселью не присоединилась, мол, неприлично для благородной особы за летающей бумагой бегать.

– Тебя Алек искать не будет? – спохватилась Мора, когда закатное солнце окрасило деревья, а мы все вместе доедали булочки, сидя на соломе в стойле.

– Не будет, – отмахнулся Гейб. – Его дома нет. Кора сказала, что он только завтра вернётся.

– Всё равно иди! – не сдавалась лошадь. – Нечего детям ночью по лесам шляться!

– Так я ж тут всё знаю! – возмутился мальчик. – Я даже с завязанными глазами пройти смогу!

– Брысь, я сказала!

– Бе! – Он вскочил, показал ей язык и дал дёру.

Я же тихонечко продолжила жевать. Не попрощался? Ну и ладно. Всё равно меня завтра здесь уже не будет.

Самый заветный самолётик я сохранила для ночи. Ведь именно ночью я загадывала желание. Выпускать летуна я собиралась из окна сарайчика, чтобы как можно точнее повторить ритуал. Не знаю, насколько это важно, но я не хотела рисковать.

Солнце скрылось окончательно, и на чистом небе начали проступать звёзды.

– В сарае спать будешь? – спросила Мора.

– Угу, – кивнула я, вставая. – Спокойной ночи.

И вдруг у меня защемило в груди. Я рывком обняла лошадь и, не глядя на неё, побежала прочь.

– И тебе. Горемычная…

Единственное окошко только после долгих уговоров поддалось, и я его смогла приоткрыть. Совсем щёлочку, но даже её было достаточно, чтобы отправить самолётик в ночной полёт.

«Хочу домой», – я произнесла про себя своё самое заветное желание.

Внезапный порыв ветра в тихой ночи вырвал самолётик из моих руках и унёс куда-то далеко-далеко. Возможно, в мой родной мир. Ах, если бы только завтра я проснулась у себя! Я бы обязательно сразу же позвонила Аньке, чтобы всё ей объяснить. Как бы она удивилась, узнав, что её волшебство сработало. И я бы строго-настрого запретила ей самой с ним баловаться – мало ли куда мою бравую подругу занесёт с её-то бредовыми и порой нелегальными желаниями!

Тусклого звёздного света из маленького окошка не хватало, чтобы разглядеть то, что находилось в сарайчике, но я и так всё запомнила, когда днём открывала его. Вот как раз здесь около двери было достаточно места для сна. Подушкой мне должен был послужить дырявый мешок, набитый соломой, а одеялом – дырявая же рогожа. И хотя ночь выдалась тёплая, меня забила дрожь, а босые ступни заледенели. Я свернулась калачиком, обняв колени руками, и закрыла глаза, но сон даже близко ко мне не подошёл.

Раз – овечка, два…

Где-то кто-то заскрёбся. Мышей и крыс я не боялась, но звук меня потревожил.

Семь – овечка, восемь…

Неподалёку ухнула сова.

Двадцать пять – Сеня – баран, двадцать шесть…

В лесу затрещала ветка.

– Да ё-моё! – Я резко села.

В детстве, когда мне не спалось, бабушка подогревала для меня молочко и обязательно добавляла ложечку мёда. Позднее я стала и сама так делать. Увы, сейчас ни молока, ни мёда у меня не было. Зато была ворчливая, но милая кобыла.

Я вышла на улицу, и у меня дух захватило от невероятной красоты. За годы городской жизни я успела позабыть, что такое ночи на природе. Когда вернусь домой, обязательно с Анькой отправимся в поход! Ой, точно… У нас же сейчас зима… Придётся дождаться мая.

До конюшни было всего ничего, и я быстро добралась.

– Мора?.. – тихонько позвала я.

– Мм?..

– Ты спишь?

– Мм?.. Чего тебе, горемычная?

– Можно к тебе? – попросилась я, прижимая к груди ветхое покрывало.

Лошадь подняла сонную голову и уставилась на меня.

– Не спится?

Я кивнула:

– Ага.

– Реветь не будешь?

– Не буду…

– Тогда ложись.

Мора прикрыла глаза, а я устроилась около её шелковистого бока. Теплота лошадиного тела и мерное дыхание успокоили меня, но сон всё равно не шёл. Когда-то я долго не могла привыкнуть к городской жизни из-за непрекращающегося шума. А потом я с ним сжилась, и уже не представляла себе иные ночи. Окно моё выходило на оживлённую улицу, и последний год я прекрасно засыпала под завывание сирен, визг тормозов, выкрики прохожих, шуршание колёс и отборный мат соседа дяди Виталика, которого тётя Груня не пускала домой.

Сейчас же я смотрела в невероятное бриллиантовое небо и не могла наглядеться. Драгоценная россыпь завораживала меня, тихий шелест листвы ласкал мой слух, грудь наполнялась свежим, напоенным ароматом летних трав, воздухом, а мысли прояснились. Мне больше не было страшно, но непонятная печаль поселилась в моём сердце. И тоска, глубокая тоска по дому.

Вот только тосковала я отнюдь не по маленькой съёмной квартирке, где провела последние три года. Единственным настоящим домом я всегда считала бабушкин. Она забрала меня у отчима сразу же, как сбежала мама. Не скажу, что тот был очень уж против. Только раз в месяц наведывался к нам, чтобы потребовать денег, мол, за то, что я носила его фамилию и для органов опеки была «при родителе». Бабушке моей по возрасту меня бы не отдали, ведь ей уже было семьдесят, когда я родилась. Когда мне исполнилась шестнадцать, она серьёзно заболела и почти не вставала с постели. Тогда и настал мой черёд заботиться о ней. Два года она крепилась как могла, всегда одаривая меня своей улыбкой, своей безграничной любовью. И умерла на следующий день после моего восемнадцатилетия. Чтобы меня даже ненадолго не отправили в детдом.

Засыпая, я прошептала:

– Домой… Пожалуйста, я хочу домой…