ГЛАВА 20

Полина

После слов Ткача меня накрывает боль. Не так, как если бы я ударилась или порезалась.

Это боль другого порядка. Мои кости начинают ломаться, перестраиваясь. В ушах отдается хруст собственных ребер.

Сухожилия натягиваются и лопаются, чтобы срастись за долю секунды в ином виде.

Кожа горит. Мое хрупкое тело слишком тесное для того существа, что рвется наружу. Падаю на колени.

Вместо крика из горла вырывается хриплый звериный рык.

Тьма в душе выплескивается наружу ослепительно белым мехом.

Я больше не Полина. Ярость, страх и первобытный инстинкт… облеченные в мощное тело зверя.

Вскидываю голову. Зрение становится острее, а цвета ярче.

И тут я вижу его.

За коваными воротами, там, где начинается лес, стоит мужчина.

Высокий, широкоплечий, с мощным торсом, покрытым руническими татуировками.

Его кожа мертвенно-бледная, почти синюшная.

Он абсолютно лысый. Его глаза светятся таким ледяным, мертвым светом, что у меня, даже в облике медведя, поджимается хвост.

Я знаю его. Помню смутно, на грани забытых кошмаров или генетической памяти.

Мы уже встречались. Но где? При каких обстоятельствах?

Внутри что-то предательски дрожит. Медведица, вопреки логике и ужасу, тянется к этому мертвецу. Словно он — часть меня.

— Не бойся меня, — раздается голос прямо в голове. Тяжелый, загробный, лишенный всяких эмоций.

Ужас пробирает до костей.

Реву, отшатываясь, и срываюсь с места.

Бегу прочь от этого взгляда, от пророчества Ткача, от самой себя.

Лапы вгрызаются в мягкую почву, ветки бьют по морде, но я не чувствую боли. Кажется, что если остановлюсь, эта тьма поглотит меня окончательно.

Я чувствую её внутри. Она всегда была там, ждала своего часа…

Вылетаю к берегу реки. Вода тихонько накатывает на гальку.

Замираю, тяжело дыша. Из пасти вырывается горячий пар.

Я одна. Совсем одна на всём белом свете.

Даже Гордей... как он может смотреть на меня теперь, когда знает, что я отмечена смертью? Я боюсь теней, но еще больше того, во что превращаюсь.

Слышу отчетливый хруст гальки за спиной.

Шерсть на загривке встает дыбом. Резко разворачиваюсь, обнажая клыки.

Гордей. Он не боится меня. В его глазах нет брезгливости или страха. Только решимость и какая-то болезненная нежность.

Рычу на него, вкладывая в этот рык всё отчаяние: “Уходи! Оставь меня! Я — чудовище!”

— Тише, девочка... Тише, Поля, — баритон обволакивает, словно мягкий плед. Этот низкий, вибрирующий голос проникает сквозь звериную шкуру прямо в сердце. — Я не уйду. Даже не надейся.

Бероев делает шаг ближе.

Медведица, еще секунду назад готовая броситься в атаку, внезапно сдается.

Я шумно выдыхаю и опускаюсь на холодные камни.

Гордей подходит вплотную. Кладет большую ладонь на мою голову, пальцами зарывается в густой мех.

Тепло его рук прогоняет холод, сковавший меня после встречи с тем существом у ворот.

— Мы со всем разберемся. Моя семья на твоей стороне. Ты не одна, слышишь? Ты никогда больше не будешь одна.

Закрываю глаза, утыкаясь носом в его бедро. И в этот момент мой зверь засыпает. Кости снова хрустят, мех исчезает, и через мгновение я тону в объятиях Бероева.

Совсем нагая. Хрупкая. Просто Полина.

Смущение должно было парализовать меня, но… сейчас всё иначе.

Ночной холод кусает кожу, а Гордей обжигает своим жаром. Смотрю в его глаза — темные, зрачки расширены настолько, что почти не видно радужки.

В них горит такой голод, от которого кружится голова.

— Поцелуй меня... — шепчу, не узнавая свой голос.

Мне это нужно. Как глоток свежего воздуха.

Почувствовать, что я еще жива… что принадлежу этому миру, этому парню, а не тому существу из леса.

Я мечтала об этом поцелуе все эти годы, даже когда клялась себе, что ненавижу Бероева.

Гордея не нужно просить дважды.

Его губы накрывают мои. Властно, жадно.

Вскрикиваю в его рот, отвечая на поцелуй с той же неистовой силой.

Парень обхватывает мои бедра и одним рывком сажает меня сверху. Я чувствую его эрекцию сквозь ткань джинсов… он такой твердый и горячий!

Кладу ладони на мощную грудь, веду вниз. Пальцами подцепляю низ футболки. Срываю ее с Бероева. Мне нужно чувствовать его! Нужно больше тепла!

Мир вокруг рассыпается на тысячи цветных искр.

Страх уходит. Его вытесняет непривычная пульсирующая сладость, которая разливается по венам.

Низ живота стягивает тугой узел, требуя... сама не знаю, чего. Больше. Глубже.

Внезапно по позвоночнику проходит разряд тока.

Спину начинает жечь, словно к ней приложили раскаленное клеймо.

Сначала это нестерпимый зуд, который быстро перерастает в острую боль.

— А-ах... — стону в губы Гордея, но вместо того, чтобы отстраниться, начинаю тереться об него всем телом. Мне стыдно. Веду себя как течная самка. Теряю контроль над собой!

Но инстинкты зверя сильнее. Выгибаюсь в сильных руках. Кусаю его губы, чувствуя вкус крови.

Наш поцелуй превращается в схватку.

Гордей утробно рычит.

Ладонями накрывает мою грудь. Сминает её, заставляя соски затвердеть от удовольствия и ноющего желания.

Бедра становятся мокрыми — чистая, животная реакция на его близость.

Бероев прижимает меня к себе так крепко, что, кажется, сейчас сломает мне ребра.

Второй рукой скользит по моей спине, поглаживая лопатки.

Спускается ниже...

И вдруг резко замирает.

Гордей отстраняется так внезапно, что я едва не падаю. Медведица внутри обиженно ревет: “Нет! Не останавливайся! Только не сейчас!”. Смотрю на него затуманенным взглядом, умоляя объяснить.

Он меня больше не хочет? Я ему противна?

Но Гордей улыбается. В его глазах смесь триумфа, облегчения и благоговения.

— Повернись, — хрипло просит.

Я покорно разворачиваюсь к нему спиной, дрожа всем телом.

Гордей касается кончиками пальцев того места, которое только что горело огнем.

Боль тут же сменяется приятным пульсирующим теплом.

— Посмотри, — встает и разворачивается, затем слегка приспускает штаны на бедрах.

Я прикрываю рот ладонью.

На его пояснице, в том же месте, что и у меня, сияет багровый символ. Сложный переплетенный узор, в котором угадываются очертания древних рун.

Пророчества, тени, страхи — всё отступает на второй план.

Метка проявилась.

Мы — истинные.