Глава 9 · Во имя искусства

Синьор Пиччини поспешно, словно боялся, что синьора Боргини и Лучиана внезапно передумают, проводил их до двери, и они вновь оказались на оживленном мосту посреди торговых рядов. Пахло водой, сыростью и сырым мясом, которое разделывали на прилавках. Лучиана невольно приложила рукав к лицу, чтобы хоть немного ослабить запах.

– Синьор Пиччини выбрал странное место для своей лавки, – проговорила Лучиана, озираясь по сторонам, и уточнила, подумав, вдруг что-то могла упустить: – Он же ювелир?

– Он глава гильдии ювелиров, голубка, – довольно улыбнулась синьора Боргини. – И да, очень талантливый ювелир. Уверена, что мы с тобой не прогадали, договорившись с ним. Он – человек дела и потрясающей хватки. А что до этого места… Он почему-то уверен, что вместо мясных рядов здесь скоро будут сплошь ремесленные мастерские гильдии ювелиров. Я бы сказала, что спорно, но ему виднее.

Лучиана оглядела маленькие теснившиеся лавочки – они лепились друг к другу и словно пихались в стремлении отвоевать для себя чуть больше пространства, как и прохожие на мосту.

– Кто вообще придумал делать лавки на мосту? – пробормотала она.

– Так мостов во Флоренции не то чтобы много, – отозвалась синьора Боргини, чинно следуя мимо лавок и игнорируя зычные выкрики зазывал. – А этот один из самых удобных. На той стороне живут те, кто победнее, но многие из них работают на этой стороне. Так что – это однозначно лучшее место в городе для торговли. Даже с учетом всех пошлин. О, а вот и наш поставщик!

Синьора Боргини приветливо поздоровалась с одним из многочисленных лавочников, Лучиана тоже кивнула и, не слишком вслушиваясь в разговор про свежесть мяса и его вкусовые качества, принялась озираться по сторонам.

При всей своей суетности и кажущейся нелепости мост казался необычайно интересным. В нем была та простая, завораживающая красота повседневности, где каждый на своем месте, куда-то движется, что-то делает. И все пристройки, торчащая в самых внезапных местах черепица и совершенно не симметрично расположенные на разных высотах окна гармонировали с оживленной суетой бойкой торговли. Тут были и женщины в годах, придирчиво выбирающие вырезку к господскому столу, и девушки с корзинами, наверное, идущие с рынка и ведущие за руку детей. Дети постарше сновали тут и там. Прогрохотала мимо городская стража, отчего Лучиана осторожно отступила в тень навеса над одним из прилавков.

Она все еще скрывалась, все еще не привыкла, что теперь в относительной безопасности. Вряд ли люди отца смогут найти ее в этом городе. Да еще и в таком виде. И тут внезапно ее взгляд выхватил из пестрой толпы элегантный плащ, подбитый мягчайшим даже на вид мехом. Темно-серая, почти черная, тяжелая ткань ловила тусклый свет осеннего дня. Ветер колыхнул длинную полу и приоткрыл пурпурное, яркое платье с изящной вышивкой. Лучиана даже сделала несколько шагов навстречу – так ее привлек красивый наряд.

– Смотри, куда идешь!

Ее весьма грубо оттеснили в сторону, и Лучиана вспыхнула от негодования, вскидывая голову.

– Сам смотри! – огрызнулась она, запоздало понимая, что она-то как раз выглядит не как незнакомая девушка в богатом плаще, которая скрылась за дверью синьора Пиччини, а как обычная, далеко не богатая горожанка.

– А кто это у нас тут такой дерзкий? – Ее неожиданно обступили молодые мужчины. – Смотрите, какая милая крошка. Как тебя зовут, красавица?

Тот, который задел ее первым, улыбнулся и, протянув руку, намотал на кончик пальца прядь ее волос, выбившуюся из закрепленных на затылке кос.

– Смотрите-ка, чистое золото, – улыбнулся он, и Лучиана дернулась, отталкивая его руки. – Такая милая и такая сердитая, что дикая кошка. Может быть, тебя надо приручить, а, кошечка?

Парни рассмеялись вроде бы не зло, но быть объектом насмешек Лучиана не привыкла. На нее всегда смотрели с трепетным обожанием сыновья друзей и приближенных отца. Иногда и с вожделением, но издалека и уж точно не так открыто, как эти молодые мужчины. Они выглядели ее ровесниками, может быть, постарше, и одеты были просто, но добротно. «Мастеровые, ремесленники или ученики мастерских», – подумала Лучиана. К тому же они праздно гуляли по улице, а значит, явно были не из тех, кто бесконечно гнет спину на работе.

– Что же ты примолкла, красавица? Извинишься? – продолжил все тот же, первый.

Лучиана отступила от него, насколько было возможно в кругу его друзей, и огляделась в поисках синьоры Боргини. Но той, как назло, не было видно: засмотревшись на красивые одежды незнакомки, Лучиана отошла от лавки мясника, где последний раз видела наставницу приюта.

– Дайте пройти, – наконец сказала она, делая попытку проскользнуть мимо юношей, обступивших ее кольцом.

– Э нет, красавица. Ты меня толкнула да еще и извиниться не хочешь. Мне кажется, каждый из нас заслужил поцелуй. Что скажете, ragazzi?[27]

Молодые мужчины одобрительно закивали и засмеялись, отчего Лучиана почувствовала, как к горлу подступает комок, мешающий дышать, а к глазам злые слезы.

– Пустите же меня! – повторила она дрогнувшим голосом, пытаясь протолкнуться мимо них, но один неожиданно обхватил ее за талию, привлекая к себе.

– Сначала поцелуй, красавица.

Лучиана забилась в его руках, задыхаясь от ужаса, когда рядом внезапно появился еще один молодой мужчина.

– Веселитесь? Винченцо, ты стал так плох, что девушек приходится брать теперь силой?

– Ciao[28], Миккеле!– отозвался тот, что держал Лучиану, и она снова дернулась в надежде, что тот отвлекся и отпустит, но хватка оставалась крепкой.– Да вот поймали маленькую дикую кошечку. Она пока царапается, но мы уже почти приручили ее. Non è una ragazzina?[29]

– Я вам не кошечка! – Лучиана решила, что терять уже нечего, к тому же их большая компания начала привлекать внимание людей на мосту, пространства было немного, а их кружок приходилось обходить. – Пустите же меня!

– Мне кажется, Винченцо, тебе стоит ее отпустить. Синьора явно не желает с тобой общаться, – проговорил Миккеле, усмехаясь и с интересом ее разглядывая. – Не хватает еще жалоб на мастерскую из-за того, что ты распускаешь руки прямо на улице и средь бела дня.

– Ты за собой следи, Миккеле, – отозвался Винченцо, но Лучиану тем не менее отпустил. – Разве тебе не пора быть в Риме? Как же твой прекрасный заказ? Не боишься не успеть в срок?

Лучиана торопливо спрятала под капюшон выбившиеся волосы и запахнула плотнее плащ, прикидывая, как бы половчее ускользнуть от мужчин и где теперь искать синьору Боргини. Может быть, получится вспомнить дорогу до приюта? Или попробовать постучаться к синьору Пиччини?

– Думаю, что сегодня, Винченцо, дорогой мой друг, ты очень помог мне с заказом. Ваша прекрасная находка станет лицом одной из стихий на фреске. Простите мои манеры, несравненная. Я не представился. Микеланджело ди Лодовико Симони, можно просто Миккеле, художник, к вашим услугам. Как вас зовут, дорогая? – Миккеле бережно взял ее ладонь и поднес к губам, оставляя невесомый поцелуй. – Вы словно прекрасное видение. Простите моих товарищей, что напугали вас. Уверен, что они были сражены вашей красотой так же, как и я.

– Я… – Лучиана невольно зарделась и уже внимательнее рассмотрела своего неожиданного спасителя: он был среднего роста, не намного выше ее, но широк в плечах и хорошо сложен, темноволосый, карие теплые глаза смотрели пытливо и лукаво, но с добрым интересом. Он, похоже, не издевался, а говорил вполне серьезно, в отличие от своих товарищей.

К тому же имя ей было знакомо. Микеланджело Симони был, по слухам, которые ходили в высшем свете Римских магов, весьма талантливым живописцем. Магом земли, кажется, ведь живописцы работали с пигментами и чаще были связаны со стихией земли. Он писал монументальные вещи, под стать своей стихии. А еще Лучиана знала, что ее мать мечтала о портрете кисти Микеланджело, а уж она-то разбиралась в подобных вещах. Вот только Лучиана не ожидала, что известный мастер окажется так молод. Да он же не многим старше ее самой! Она представляла кого-то вроде почтенных старцев, писавших фрески в Соборе Четырех Стихий по заказу отца.

– Меня зовут Луч… – она осеклась, чуть было не назвав настоящее имя, и кашлянула, поспешно поправляясь. – Лукреция, и мне надо найти синьору Боргини. Мы…

– О, так вы из приюта! – воскликнул Миккеле, подхватывая ее под руку. – Это же замечательно. Вы не откажетесь попозировать мне немного?

– Миккеле, развратник, вот теперь как это называется! – хохотнул кто-то из юношей, остальные тоже рассмеялись, и не думая разрывать круг. – Быстро же ты позабыл Клариче!

Лучиана, вновь вспыхнув, в смятении отступила от своего спасителя.

– Прекратите пугать ее, – неожиданно сурово отозвался Миккеле. – За нее синьора и синьор Боргини с нас три шкуры спустят, коль она из их приюта. Мне нужно было лицо для стихии огня, и я нашел его!

– Ты собрался писать огонь с женским лицом? – фыркул Винченцо.

– Сумасшедший! – согласился с ним еще один из компании.

– Да, это будет самая прекрасная фреска из тех, что я создам когда-либо, – вдохновенно произнес Миккеле. – Не отказывайтесь, прекрасная Лукреция. Вы будете моим вдохновением, ваш прекрасный образ будет запечатлен мною в веках.

– Но я… – совсем растерялась Лучиана, комкая край колючего плаща.

Миккеле казался искренним, к тому же часть нее так хотела посмотреть, как будет выглядеть портрет, написанный рукой этого известного даже в Риме художника, что Лучиана готова была сразу же согласиться. Отец так и не заказал ее портрет, только обещал позвать художника сразу после ритуала, чтобы тот запечатлел ее именно в самом расцвете ее магии и красоты. Но осторожность все-таки взяла верх.

– Мы с синьорой Боргини пошли за покупками, и из-за вашего друга я потеряла ее в толпе, – наконец, ответила она неуверенно. – Она будет волноваться.

– О, Лукреция, Лукре. Позволите вас так называть? Обещаю, что сделаю всего лишь несколько быстрых набросков, – горячо заверил Миккеле, пожимая ее пальцы. – А потом я лично провожу вас в приют и объясню синьоре Боргини ваше отсутствие.

– Пойдемте отсюда, ragazzi, – махнул рукой, кажется, вовсе не раздосадованный Винченцо и добавил со смешком: – Миккеле, пройдоха, опять увел у нас девушку!

– Простите, что напугали вас, синьора, – шутливо раскланялись остальные.

– Еще увидимся в мастерской, bellezza[30], – подмигнул ей Винченцо. – Если, конечно, вы с Миккеле все же дойдете туда.

Лучиана закатила бы глаза в прошлой жизни, но на этот раз насторожилась. Стоило ли доверять Миккеле, который хоть и остановил своих товарищей, но был, возможно, ничуть не лучше их?

– Не переживайте, синьора, – мягко сказал Миккеле, предлагая ей опереться на его руку. – Я не задумал дурного и правда ищу модель для фрески. Я нарисовал сотни набросков, но все не то. Но теперь, я думаю, все получится. Пойдемте?

– Я…

– Здесь недалеко. Мастерская совсем рядом. Мы собирались пойти пообедать, но пустой желудок – ничто по сравнению с обретенным вдохновением. Пойдемте же, синьоре Боргини я пошлю мальчишку, чтобы она не переживала.

И Лучиана сдалась, поддавшись обаянию и искренним мольбам молодого мужчины.

– Только не долго. И если вы меня проводите до приюта. Я… – она хотела сказать, что не ориентируется в городе, но подумала, что это будет слишком подозрительно, – я опасаюсь идти одна.

Миккеле согласно кивнул и огляделся:

– Чтобы вы были уверены в чистоте моих намерений… – Он схватил за рукав мальчишку лет шести, отирающегося рядом с ближайшим прилавком. – Эй, малец, сбегаешь до приюта? Надо передать весточку.

Мальчишка шмыгнул носом и деловито сказал, сильно шепелявя, нижних передних зубов у него не было:

– Может, и сбегаю, коль заплатите. Что надо-то?

– Найдешь синьору Боргини и скажешь, что синьора Лукреция Инноченти позирует Микеланджело, но скоро вернется. Понял? Синьору знаешь?

– Да кто ж ее не знает, она пускала нас погреться прошлой зимой и фокаччей угощает, если попросишь. – Мальчишка щербато улыбнулся, кажется, весьма довольный поручением. – Эт я мигом.

Миккеле подбросил мелкую монетку, и мальчишка, ловко перехватив ее в воздухе, мгновенно скрылся в толпе.

– Вот проблема и решена. – Миккеле подхватил Лучиану под руку и потянул за собой, ловко лавируя в толпе. – И не сердитесь на моих товарищей. Они не сделали бы ничего дурного.

– Они хотели, чтобы я поцеловала их всех! – воскликнула возмущенно Лучиана, успокоившись тем, что мальчишка предупредит синьору Боргини.

Миккеле посмотрел на нее с доброй усмешкой:

– Так же добродетельна, как прекрасна! И где же синьора Боргини скрывала такое сокровище?

Лучиана промолчала, сделав вид, что слишком заинтересована прилавком с кожаными изделиями, выставленными у лавки кожевника. Там и правда было на что посмотреть – изящные домашние туфли перемежалась с кошелями и ножнами, были и тонкие шнурки, на которых крепили рукава платьев, и пошире для поясов.

– Ну-ну, не обижайтесь, Лукре. – Миккеле осторожно дотронулся до ее пальцев. – Это же Флоренция! Ну подарили бы им поцелуй, какая от этого беда.

– Ну знаете, Миккеле! – Лучиана, внимание которой привлек кожаный кошель, сплетенный из тоненьких полосочек, невольно опять забыла, кем притворяется, вспылила, как если бы к ней пристал кто-то из ее круга, и резко отняла свою руку. – Я не собираюсь терпеть подобное обращение!

Миккеле остановился и, склонив голову к плечу, посмотрел на нее как-то уж слишком внимательно.

– А вы не так-то просты, правда, милая Лукре? – улыбнулся он, и Лучиана сделала шаг назад и повалилась бы прямо на прилавок, если бы Миккеле не подхватил ее за талию. – Что-то мне подсказывает, что не просто так я не встречал вас ни разу в приюте синьоры Боргини. А я там частенько бываю, потому что отвожу младших мальчиков, которые обучаются в мастерской моего учителя.

– Я не… – прошептала, замерев, Лучиана, во-первых, потому что Миккеле был непозволительно близко к ней и шептал прямо на ухо, а во-вторых, от ужаса, что она может быть раскрыта, все связные мысли совершенно вылетели из головы.

– Мне бы очень хотелось разгадать вашу тайну, Лукре, – продолжил меж тем Миккеле, вновь увлекая ее за собой по оживленной улице, – но я вижу, как вы испугались, а потому будьте спокойны, я не стану задавать вопросов.

Лучиана слабо улыбнулась:

– Спасибо.

– Но я буду благодарен, если вы когда-нибудь расскажете сами,– снова лукаво сказал он,– а пока добро пожаловать в боттегу[31] Доменико Гирландайо. К сожалению, не мою, но моего учителя.

С этими словами он с усилием толкнул дверь, и они оказались в довольно просторном помещении с высокими потолками. Оно занимало, кажется, весь первый этаж здания, в котором располагалось, и Лучиана замерла на пороге, изумленно озираясь. Ее окутало тепло, особенно приятное после холодка улицы, и запах льняного масла и опилок. Опилки были рассыпаны по полу, наверное, чтобы облегчить уборку.

Сквозь прямоугольные большие окна проникал свет, но еще горело множество светильников, и в их свете мальчики, и юноши, и молодые мужчины рисовали, что-то записывали, толкли краски. По комнате разносились оживленные разговоры и смех. В дальнем углу слышалась ругань: двое юношей переставляли деревянные панели, и один из них поставил одну из них на ногу другому.

Большую часть помещения занимали полотна разной степени завершенности. И вокруг них с кистями и красками работали подмастерья. Прекрасные пейзажи, порывистые фигуры стихий.

Лучиана со смущением заметила у одного из окон практически обнаженную девушку, застывшую неподвижно с копьем в руке и в шлеме на голове. Проследив за изумленным взглядом Лучианы, полным любопытства, которое не получилось скрыть, и угадав всколыхнувшиеся было вновь сомнения, Миккеле произнес:

– Она изображает Минерву. Помните, из древних мифов?

– Д-да, – кивнула Лучиана, которая рассказы, конечно, помнила, но уже представила, что Миккеле попросит ее позировать вот так же. И о чем она только думала!

– Вы дрожите, Лукре? Погода нынче прескверная, того и гляди пойдет снег, который в этих краях бывает так редко, что только на картинах и увидишь. – Он провел ее через мастерскую, отвечая на приветствия, усадил у окна на скамеечку, а сам, схватив с ближайшего стола ворох листов и маленькую коробочку, опустился прямо на пол. – Вот так, сложите руки на коленях, чтобы вам было удобнее. И посмотрите наверх.

Лучиана подняла глаза, с трудом оторвавшись от разглядывания множества склянок с разноцветными порошками на столе, и посмотрела в окно. Сквозь мутное стекло виднелись оживленная улица, кусочек каменной стены и окна дома напротив.

– Вот так. Замечательно. Не шевелитесь. – В голосе Миккеле прозвучал такой восторг, что Лучиана невольно вновь посмотрела на него. – Нет-нет, Лукре, смотрите в окно. И не шевелитесь, стихиями вас заклинаю. Хоть вы и будете порывистым огнем, сейчас замрите, иначе я никогда не нарисую эту фреску.

Позировать оказалось вовсе не так увлекательно, как показалось Лучиане сначала. Она рассмотрела окно напротив и изучила узор на пузатом, расписанном глазурью горшке с какими-то растениями, какими именно, определить через стекло не удалось. Последила за людьми на улице, но они проходили быстро, и не удавалось даже разглядеть их одежд. Хотела было повернуться, чтобы рассмотреть мастерскую, но Миккеле так сурово ее одернул и сверкнул глазами, что она, вместо того чтобы обидеться, наоборот, замерла и не шевелилась какое-то время, и даже боялась дышать.

А еще в мастерской было тепло от дополнительных фонарей и горячо растопленного камина в дальнем углу комнаты, а она не подумала снять плащ, потому что немного замерзла на улице. Но теперь Лучиана согрелась, ей даже стало жарко. К тому же от грубой шерсти неприятно покалывало и чесалось все тело.

– Я могу пошевелиться? Ужасно все затекло, – спросила она нетерпеливо и поежилась.

– Еще пару мгновений,– пробормотал Миккеле, сосредоточенно хмурясь и штрихуя по бумаге кусочком сангины[32], – пару штрихов… еще бы руки… да, руки. А можете нахмуриться?

Лучиану, которая уже устала сидеть в одной позе, не пришлось дважды уговаривать, она свела брови и недовольно засопела. Миккеле вскинул на нее отрешенный взгляд, моргнул и неожиданно расхохотался, заставив ее вспыхнуть и покраснеть от досады.

– Лукре, несравненная… – он улыбался, – так вы похожи не на грозное воплощение стихии огня, а на обиженную сиротку, которой не досталось сладостей на празднике.

Лучиана вспыхнула и сложила руки на груди:

– Ну знаете…

– Piano, piano, carissima[33]. – Миккеле все еще улыбался, но постарался изобразить смущение. – Я не хотел обидеть вас. Просто такой разительный контраст, что я не сдержался. Я обычно не показываю никому свои наброски, но чтобы вы не сердились, вам покажу.

Он протянул все еще возмущенной Лучиане несколько листов. Она хотела было гордо отказаться из-за его насмешек, но любопытство оказалось сильнее, к тому же было интересно посмотреть, из-за чего она страдала, сидя и не шевелясь столь долгое время.

На желтоватой бумаге проступали ее черты, но она была совсем не такой, какой привыкла видеть в отражении зеркала, подаренного отцом. Лицо было тоньше, словно бы жестче, то ли она изменилась с тех пор, как видела свое отражение в отцовском доме, то ли Миккеле уже придал ей те черты, которые нужны были ему для фрески. На каких-то листах она сидела у окна и свет выхватывал из сумрака вокруг блеск ее глаз, ложился на щеки и нос. Где-то она просто смотрела вверх. Но на всех набросках в девушке чувствовалась внутренняя сила. Она сияла, как сама стихия огня.

– Это очень красиво, – проговорила она наконец, отрываясь от листов и поднимая взгляд на Миккеле.

Тот расплылся в довольной улыбке:

– Не так прекрасно, как вы, но определенно есть с чем работать. Я бы попросил вас прийти еще раз, но уже завтра отбываю в Рим. Я и так порядком затянул. А заказчик ждет. Но я думаю, что управлюсь за пару месяцев, а потом напишу уже именно вас. Дождетесь меня?

Лучиана невольно улыбнулась его горячности и вдохновению, горевшему в глазах. Миккеле не смотрел на нее так, как те юноши на мосту или все те мужчины, которых она встречала при дворе отца.

– Я дождусь, – пообещала она, легко пожимая его руку. – И буду рада попозировать вам, хотя, признаюсь, это ужасно утомительно, у меня все затекло.

– Тогда пойдемте. – Миккеле торопливо сложил листы в папку. – Разомнетесь, пока я буду провожать вас до приюта.

Приют оказался едва ли не в паре улиц от мастерской, но кажется, позировала она дольше, чем думалось, потому что, когда они с Миккеле попрощались на ступенях, уже начало смеркаться. Лучиана сразу же поспешила к синьоре Боргини, чтобы извиниться.

Выслушав ее сбивчивые объяснения, синьора Боргини только покачала головой.

– Спасибо, конечно, Миккеле, что он догадался предупредить меня, я и правда волновалась о тебе, голубка.

– Со мной все в порядке, правда. И Миккеле, – Лучиана хотела было рассказать, как ей понравились наброски, но синьора Боргини прервала ее.

– Я рада, что все хорошо закончилось, – строго сказала она, – и я понимаю, что ты не так проста. Но пока ты в приюте на правах моей воспитанницы, ты подчиняешься правилам. А правила таковы, что ты не должна была уходить с незнакомым мужчиной без моего ведома. Если ты, конечно, не хочешь, чтобы за тобой закрепилась определенная репутация.

Синьора Боргини помолчала, то ли давая Лучиане время осознать слова, то ли принимая какое-то решение.

– Извините, я не знала, – пробормотала Лучиана, чтобы хоть как-то заполнить неуютную тишину, краска бросилась ей в лицо, и она невольно дотронулась рукой до пылающей щеки.

Синьора Боргини величественно пояснила:

– Я не сержусь, голубка, но правила есть правила. И мне придется тебя наказать. Хотя бы для того, чтобы ты не нажила себе врагов среди других воспитанников приюта. Ты же не хочешь выделяться из-за моего особого к тебе отношения?

Лучиана опасливо кивнула. Вообще-то ей хотелось особого отношения, а еще больше хотелось бы вернуться к той жизни, которая у нее была. Потому что то, как вел себя и разговаривал Миккеле, вернуло Лучиану в то время, когда она была дома и все вокруг стремились ей угодить. Возвращаться в реальность было тяжело, но какой у нее был выбор, кроме как пытаться подстроиться под обстоятельства?

– Что ж, рада, что ты все понимаешь. – Синьора Боргини вернулась к вышиванию, которым занималась, когда Лучиана вошла. – Я подумаю, каким будет наказание, а пока ступай. Думаю, тебе надо отдохнуть после такого насыщенного дня.

Лучиана кивнула еще раз и выскользнула из комнаты, бесшумно притворив за собою дверь.