Глава 13 · La verità vien sempre a galla[41]

Джаккомо отбросил жалобно звякнувшее стеклянное перо и потер глаза. Свечи почти оплыли, а за окнами давно погас закат, работать становилось невозможно, к тому же он и так просидел за бумагами и письмами весь вечер, старательно выкраивая крупицы времени на дела, о которых его отцу знать не стоило ни в коем случае.

– Джаккомо, мальчик мой. – В библиотеку, где он расположился, заглянула мать. – Я думала, ты отправился в город, но Галеацио сказал, что я найду тебя здесь.

В ее голосе смешивались тревога и забота.

– Предпочитаю, чтобы отец знал, где меня искать, – мрачно отозвался Джаккомо. – Так он хотя бы перестал подозревать меня в том, что я причастен к побегу Лучианы. Забавно, правда? Он подозревает меня в том, что я бы очень хотел сделать, но не смог.

Симонетта подошла и обняла его за плечи:

– Как думаешь, она… с ней все в порядке?

Джаккомо пожал плечами, откидывая голову на спинку кресла и прикрывая глаза:

– Клето поймали у стен Монтефьясконе, и больше отцу ничего не удалось из него выпытать. Удивительно, но, кажется, он и сам не знает, что с Лучиком. Монтефьясконе прочесали весь, но она там не появлялась. Либо старина Марко теряет хватку.

– А твой друг из Флоренции?

– Пока ничем меня не порадовал. Я почти готов поехать во Флоренцию сам.

– Галеацио будет недоволен, – мягко проговорила Симонетта, аккуратно разминая плечи сына. – Я постараюсь его успокоить, конечно, но…

– Он сделал тебе больно? – вскинулся Джаккомо, оборачиваясь к матери и перехватывая ее руки.

– Нет, нет, мой мальчик. – Она успокаивающе коснулась его темных кучерявых волос. – Просто он стал более… требовательным.

Джаккомо уловил едва заметную паузу и легкий румянец на щеках матери, заметный даже в слабом свете догорающих свечей, и не стал развивать эту тему.

– Тебе надо немного отвлечься от дел, – проговорила Симонетта после небольшой паузы. – В Рим приехал Микеланджело.

– Да, я видел бумаги. Отец щедро ему платит за эту новую фреску в капелле.

– Я хотела, чтобы он написал портрет Лучианы, – проговорила Симонетта печально. – Я думаю, может быть, ты мог с ним поговорить, чтобы он все-таки взялся за заказ? Я бы могла создать иллюзию, чтобы он смог ее запечатлеть.

– Отец будет недоволен… – проговорил Джаккомо, возвращая матери ее же слова. – Но если ты так хочешь, я думаю, можно это устроить. Этот художник сейчас работает в капелле?

– Уже закончил стихию огня. Галеацио завтра пойдет смотреть, что получается. Микеланджело настаивал, чтобы ему не мешали в процессе, но это же Галеацио, ему надо все контролировать. Там будет весь Совет.

– Я тоже буду, мама. – Джаккомо поправил стопку плотных листов на краю стола и придавил потертым справочником по видам артефактов. – Заодно попробую узнать у Совета, какие в целом настроения. Может быть, удастся подать им идею, что мое сватовство или сватовство Джованни к Клариче Медичи чрезвычайно хорошая идея на фоне исчезновения Лучианы. Раз не получилось союза с Венецией, то хотя бы с Флоренцией может что-то сложиться.

– Галеацио никогда этого не одобрит, – покачала головой Симонетта.

– Посмотрим, – ответил Джаккомо. – Даже если он сначала откажет, у меня хотя бы будет повод наведаться во Флоренцию.

* * *

Колокола лениво разгоняли прохладную утреннюю негу, когда Джаккомо, проклиная свое желание угодить матери и поговорить с этим художником из Флоренции, борясь с недосыпом и зевая, вышел из кастелло. Идти сырыми казематами не хотелось, слишком уж тоннель от замка до Собора напоминал о ночи, когда он своими руками закрыл Лучиану в подземелье. А ведь мог просто сразу вывезти из города и передать Чезаре. Так он хотя бы знал, где она. А с гневом отца как-нибудь можно было бы справиться.

Впрочем, Джаккомо хорошо знал, что представься ему случай, он все равно поступил бы так же. Он просто не мог бросить мать, брата да и весь Рим на откуп отцу с его фанатичной верой в то, что артефакторы – зло. Бездумное использование и создание артефактов могли быть опасными, но и магия стихий могла навредить. Артефакторы просто не могли обращаться к силе стихий напрямую. Они могли лишь заточить эту силу в предмет, а уже потом использовать. И, как правило, уловить и поймать они могли любую стихию. Да и заклинания, выпущенные из артефактов, были мощнее, не каждый стихийник смог бы творить подобное. Но артефактор терял силу, пока помещал магический импульс в предмет. В этом была их главная слабость. Без подготовленных заранее артефактов они были беспомощны. Зато при наличии времени могли стать опасным противником или, наоборот, очень сильным союзником. Джаккомо предпочитал иметь союзников, а не врагов. В отличие от своего отца.

За несколько лет до совершеннолетия Лучианы мать уже опасалась, что та окажется артефактором. Недаром Симонетта поддерживала мужа в стремлении выдать ее замуж за Паскари, хотя Джаккомо относился к этой затее скептически. Он бы вообще хотел заручиться поддержкой Флоренции. С Чезаре Медичи они были практически друзьями – настолько, насколько это было возможно при вражде их отцов. Но Лучиана всегда казалась Джаккомо ребенком, и, кажется, только когда она сбежала вместе с Клето (и сумела же договориться с этим мальчишкой!), он вдруг понял, что сестра давно выросла. А теперь, наверное, повзрослеет еще больше. Да хранят ее стихии, где бы она ни находилась.

– Джаккомо! Джаккомо, да постой же! – Его нагнал запыхавшийся Джованни, который, кажется, бежал от самого кастелло. – Что занимает твои мысли, что я не смог до тебя докричаться?

– Доброе утро, Джованни. – Джаккомо хлопнул по плечу младшего брата, раздражающе бодрого в этот ранний час. – Прости, задумался о делах.

– Что-то о Лучике? – без особой надежды спросил Джованни.

– Ничего, – покачал головой Джаккомо: этот разговор в разных вариациях повторялся изо дня в день. – А ты сегодня рано.

– А я еще не ложился, – отмахнулся Джованни, потянувшись и потерев лицо ладонями, и улыбнулся светло, как если бы этот простой жест стер и тревогу, – думал завалиться спать, но мама сказала, что ты идешь смотреть новую фреску, и я решил составить тебе компанию.

Джаккомо едва заметно нахмурился. Джованни тоже вырос и уж явно не в одиночестве разгуливал по ночному Риму. Не то чтобы Джаккомо мог или хотел этому помешать, но вот быть в курсе, пожалуй, стоило. Хотя, похоже, мать знала, раз они уже виделись с утра.

– Новое увлечение? – спросил он с легкой улыбкой, потирая уставшие от работы при свечах глаза и обходя чуть тронутую льдом лужу: ночи стали действительно холодными – близилось зимнее солнцестояние.

– Да нет, – отмахнулся Джованни беспечно, – ничего серьезного.

Джаккомо нарочито приподнял брови, всем своим видом изображая изумление.

– Ой, да не смотри на меня так, – фыркнул Джованни, шутливо пихая его в бок. – Просто гулял. Благодаря тому, что мне повезло быть младшим, отец не требует, чтобы я погружался во все эти дела.

– А тебе бы стоило, – заметил Джаккомо, запахивая поплотнее симару: ветер был уже злым и холодным, – я тоже был не прочь погулять, но всю ночь просидел над бумагами.

– Ужасно, братец, тебе стоило бы завести жену, м-м?

– Завести… – Джаккомо закатил глаза. – Джованни, надеюсь, девушкам ты такого не говоришь. Иначе неудивительно, что у тебя очередное увлечение.

– Предыдущая просто обещала сделать из моего черепа цветочный горшок, если я посмею ей изменить! Ты представляешь, какой кошмар!

Так, безобидно подначивая друг друга, они дошли до Собора. После сырой свежести утра Собор показался еще более стылым. В отличие от дня ритуала здесь было светло от утреннего света, льющегося через огромные окна. Свечи тоже горели, их было меньше, чем в день ритуала, вода не была разлита по полу, но ловила отблески в огромных чашах, и на богато украшенных стенах и колоннах сияли светлые блики. От этого пространство внутри Собора Стихий словно бы дрожало и рябило, находясь в постоянном движении.

У дальнего нефа горели кристаллы – безопасный яркий свет, собранный артефакторами внутри прозрачных друз горного хрусталя. И Джаккомо в который раз отметил двуличие отца. Он с легкостью пользовался подобными вещами и устраивал при этом гонения на магов, подобных тем, что создали эти артефакты.

Мягкий, похожий на солнечный, свет озарял стену, разделенную на четыре части: три из них были еще пусты, только тонкие линии набросков едва виднелись на свежей штукатурке. А одна из частей, вторая от правого края, светилась свежей краской. Даже издалека внушительная, но изящная фигура стихии огня приковывала взгляд.

У начатой фрески стоял, кажется, сам художник – очень молодой, черноволосый и довольно улыбающийся. Джаккомо узнал его собеседников – четверых магов из Совета. Все они были представителями разных стихий, и двое из них, активно жестикулируя, рассыпались в комплиментах.

– О, я, если честно, не думал, что здесь все соберутся, – вполголоса заметил Джованни, – теперь придется общаться со всеми этими синьорами.

– Хоть немного серьезности тебе не помешает, – заметил Джаккомо, всматриваясь во фреску: издалека можно было разглядеть только тонкую фигуру, от которой словно бы веяло теплом.

Солнечные, всех оттенков желтого и теплой охры, краски притягивали взгляд. Казалось, что чем ближе они подходят к нефу, тем теплее становится.

– О, Джаккомо, Джованни, идите сюда скорее, взгляните. – Гвидио – маг воздуха, тонкий и порывистый, увидел их и приветственно махнул, подзывая. – Совершенно неожиданно, но как же прекрасно!

– Buongiorno, Гвидио. – Джаккомо улыбнулся своему давнему товарищу: они учились вместе магии, когда отец решил, что Джаккомо необходимо собрать свой круг, имели схожие взгляды, а потому общались вне Совета, по-дружески.

– Совершенно возмутительно, – не согласился угрюмый, почтенных лет старец – синьор Ордино, кутаясь в богато расшитую бордовым шнуром симару на мягком даже на вид меху, – представить стихию огня в виде девицы! Где это видано! Синьор Паццо будет недоволен. И мне кажется, она очень похожа на…

– Очень интересная трактовка. – Джаккомо успел поймать скривившееся в пренебрежительной гримасе лицо художника и хотел было добавить что-то нейтральное, чтобы не разгорелся спор, но его взгляд соскользнул с лиц присутствующих на фреску.

Теперь, когда они приблизились, можно было разглядеть все детали. Изображение и правда выглядело практически скандальным: обычно стихию огня в Соборах Стихий писали как внушительного вида грозного мужчину с огненным мечом в руке или на огненной колеснице, грозно взирающего на пришедших за поддержкой магов.

Здесь же тонкая девичья фигурка, окутанная невесомыми золотыми одеждами, смотрела немного в сторону и вверх. Ее лицо было полно решимости и внутреннего огня, но она словно бы не желала делиться им просто так. Она выглядела хрупкой, но полной внутренней силы. Облако золотых волос, подхваченных у висков сложными косами, перевитыми жемчужными нитями с вкраплениями рубинов, рассыпалось по плечам. К ногам ластились выглядевшие совершенно реалистичными языки пламени. Порывистое движение, с которым вся фигурка девушки соблазнительно и легко, словно живая искра, стремилась вверх, приковывало взгляд. Но не это заставило Джаккомо остолбенеть. У стихии огня было знакомое девичье лицо. Лицо Лучианы.

– Джаккомо. – Голос Джованни сорвался, он схватил брата за руку, сжимая. – Это же…

– Да, – кивнул Джаккомо, с трудом отрывая взгляд от живо написанного светящегося лица Лучианы и с замиранием сердца вспоминая, что художники частенько ходят делать наброски с умерших в больницах, а то и того хуже, копаются во внутренностях.

Следовало немедленно узнать у этого Микеланджело, кто вдохновил его написать стихию огня именно ак.

– Весьма… смело, – неожиданно раздался ровный голос отца. – Не ожидал.

Джаккомо и все присутствующие поспешно склонили головы, приветствуя, как должно, Верховного мага. Сегодня он был в простых черных одеждах. Никакой помпезности, только тяжелая золотая цепь с огненными рубинами лежала на груди. Джаккомо вглядывался в лицо отца, пытаясь угадать его настроение: не мог же он не узнать Лучиану! Но лицо Галеацио Паццо оставалось совершенно бесстрастным. Вежливая, ничего не означающая мягкая улыбка, не касающаяся глаз, скривила тонкие губы.

– Вы просили что-то поражающее, и я решил, что в такой интерпретации получится интересно. – Микеланджело склонился в поклоне.

– Действительно, ваше мастерство поражает, – все так же ровно ответил Галеацио. – Я в совершеннейшем восторге.

В его голосе восторга не чувствовалось, зато пламя свечей, горевших вокруг огромных чаш с водой, дрогнуло и потянулось вверх. В зале словно бы стало жарче.

– Не совсем то, что я ожидал, – продолжил меж тем Галеацио, и напряжение в воздухе, казалось, сгустилось и легло на плечи горячей волной, расходящейся от Верховного мага, – но совершенно… очаровательно.

Джаккомо заметил быстрый взгляд Джованни и практически почувствовал как расслабились все присутствующие. Микеланджело улыбнулся, склоняя голову:

– Благодарю вас, синьор.

– Кто же вдохновил вас на подобный образ? – небрежно и словно бы не заинтересованно поинтересовался Галеацио, разглядывая теперь уже художника. – Или вы сами его придумали?

Джаккомо почувствовал, как пальцы Джованни сжали его запястье. Он и сам едва ли не забывал дышать. Только бы их Лучик была жива! Не может быть, чтобы она погибла! Не может это сияющее лицо с фрески быть написано с неживой.

– О, я предпочитаю довериться стихиям, когда выбираю натурщиц. – Микеланджело улыбнулся светло и довольно, словно вспомнил, что-то прекрасное. – Она была словно видение. Юная и прекрасная. И вся словно искра, еще не знающая своей силы.

– Как… замечательно. – Короткую паузу заметил, кажется, только Джаккомо. – И где же вы встретили столь прелестное создание? Мне кажется, она заслуживает отдельной награды. Я бы хотел отблагодарить ее, раз она стала воплощением самой стихии огня.

– О, я думаю, она будет очень благодарна, – сказал Микеланджело, – бедняжке очень не повезло в жизни, она сирота.

– Сирота? – Верховный маг не смог сдержать удивление, и на мгновение Джаккомо даже испытал робкую надежду, что он рад, что с Лучианой, кажется, все в порядке. – Что ж, я подумаю, как отблагодарить ее. Я бы передал подарок с вами, мой талантливый друг, но у вас еще много работы. Вы подскажете, где мой посыльный сможет найти вашу прелестную натурщицу?

Джаккомо еще никогда не хотелось заставить замолчать кого-либо. Ему не хотелось, чтобы отец узнал, где Лучиана.

– О, в Ospedale degli Innocenti[42]. Синьора Боргини, супруга приора, насколько я знаю, лично заботится о ее судьбе.

– Чудесно, чудесно, мой друг. – Улыбка Верховного мага так и не коснулась его глаз. – Ну, не будем отвлекать вас. Продолжайте, юноша, и вы будете вознаграждены.

Микеланджело склонился в поклоне. А Джаккомо хотелось схватить его за грудки и вытрясти все, что тот может знать о Лучиане. Это совершенно точно была она. И скорее всего, подпевалы отца из Совета тоже ее узнали. Не могли не узнать, ведь она часто появлялась на праздниках. Может быть, стихии морочат их всех и есть еще одна девушка, как две капли воды похожая на дочь Верховного мага, но Джаккомо не верил в подобные совпадения.

Было неимоверно трудно сдержаться и ничем не выдать своего смятения. Магия скручивалась внутри, но нельзя было отпустить ее, иначе отец непременно заметит, как дрожит, например, мраморный пол Собора, откликаясь на призыв родственной стихии земли. Джаккомо вздохнул, чтобы успокоиться.

– Что скажете, синьоры? – обратился к присутствующим членам Совета Галеацио. – Весьма смелое решение, но мне кажется, это заметно… оживит общий вид убранства.

– Изобразить стихию огня с лицом девицы – неслыханно, – пробрюзжал недовольно седой синьор Ордино, все так же кутаясь в свою симару. – Да еще какая-то грязная сиротка из приюта. Это все потому, что художник этот – флорентиец. Он нарочно сделал подобное. Не удивлюсь, если и Медичи причастны! Стоило бы разобраться, синьор Паццо. Иначе они совсем обнаглеют. Отвратительно!

– Да вы, верно, слепы, синьор. – Голос Галеацио прозвучал с ленивой насмешкой. – Возмутительно – возможно. Но отвратительно… точно нет.

Вся их процессия некоторое время молчаливо следовала за Верховным магом в сторону капеллы, где проходили заседания Совета. Джаккомо лихорадочно думал, как бы передать весточку Чезаре. Ему следовало как можно быстрее переговорить с матерью, но и уйти с Совета он не мог. Когда они ступили в длинный коридор, Галеацио неожиданно остановился, оглядывая всех:

– Но вот Медичи… Вы навели меня на мысль, синьор, что можно будет воспользоваться поводом, чтобы прощупать настроения.

Старец едва заметно склонил голову.

– Я мог бы поехать, – начал было Джаккомо, но отец остановил его движением руки. Темные глаза смотрели проницательно. Так, что на мгновение Джаккомо показалось, что отец и впрямь может читать мысли, хотя подобными способностями стихии не наделяли никого из смертных.

– Ты будешь нужен в Венеции, – спокойно сказал отец, – а вот Джованни вполне может проявить себя. Не так ли, сын мой?

– Отличная мысль, синьор, – вновь вмешался синьор Ордино. – Визит синьора Джованни будет выглядеть проявлением простой вежливости и не вызовет возможного напряжения в отношениях, как приезд вашего наследника.

– Да, – кивнул Галеацио. – Так и поступим. Джованни, выезжай сегодня же. Отблагодаришь… сиротку, передашь лично Медичи мою благодарность за то, что отпустили своего художника в Рим. Ступай пока собираться, я загляну к тебе после Совета. Джаккомо, ты хочешь что-то сказать? Ты не согласен?

– Нет, отец, – поспешно склонил голову Джаккомо. – Разве только я бы мог заехать во Флоренцию по пути в Венецию.

– Исключено. Синьор Ордино прав, это может вызвать ненужные сейчас дополнительные волнения. А Джованни поедет нанести визит вежливости, скажет, что весьма впечатлен работой их художника. Почему я должен повторять очевидные вещи? – Галеацио нахмурился, пламя в напольных светильниках словно бы стало ярче. – Поедешь в Венецию. И не делай вид, что не понимаешь зачем.