Глава 16

«Беспонтовая, но кайфовая, ууууу!»

Допел Розов и отложил гитару. Я смотрел на Розова, он смотрел на меня. Искра, буря, безумие.

— Лев Эдуардович, — сказал я. — Вы хорошо поёте. Хоть это и несколько неожиданно, признаюсь.

— Не то слово, — мрачно ответил он.

Откуда-то из-за угла вывалились весёлые Ренгачёв и Измайлов.

— Потренировался? — хмыкнул Ренгачёв. — Парк ждёт, не забывай!

— Может, объясните? — обернулся я к ним. — Конечно, вечер уже, но люди-то ещё ходят…

— Объясню, — Розов поправил рубашку. — Никогда не играйте с двумя другими стоматологами в карты на желание. Особенно если это вот эти двое.

— Вы играли в карты?

— В дурака, — отозвался Ренгачёв. — Кто же знал, что наш хвалёный стоматолог так плохо играет в переводного!

— Мне просто карта не шла, — заявил тот.

Ёлки-иголки.

— И вам надо играть на гитаре в холле?

— Час играть в холле для всех желающих. А потом ещё в парке, на лавочке, — вздохнул Лев Эдуардович. — Формулировку придумывал Ренгачёв. У него, оказывается, богатая фантазия. В парке я должен петь песни покруче…

— И это ещё не самое жёсткое желание, — вставил Измайлов. — Мы, между прочим, начинали с малого.

— С какого малого? — заинтересовался я.

— Первый проигрыш это просто угостить нас пиццей.

— Пепперони и фермерская, — уточнил Розов. — Навсегда запомнил.

— Второй проигрыш заставил его полдня работать в бахилах поверх туфель, — продолжил Измайлов. — Просто так, без всякой причины.

— Мне пациенты сочувствовали, — кивнул Розов. — Одна женщина спросила, не ремонт ли у нас в поликлинике.

— И что вы ответили?

— Что это новый санитарный стандарт. Она поверила и записалась на повторный приём.

Я не выдержал и рассмеялся. А со мной и Измайлов с Ренгачёвым.

— Смешно, — согласился Розов. — Мне тоже будет смешно, потом когда-нибудь.

— А отказаться?

— Спор есть спор, — он пожал плечами. — Я согласился на условия до того, как узнал желание.

Это даже уважения заслуживало.

— Лев Эдуардович, а играете вы правда хорошо, — сказал я. — Это не из вежливости.

Он чуть заметно смутился, что было ещё более непривычно.

— В юности играл, — признался он. — Группа была даже своя.

— Как называлась?

— Не скажу, — совсем смутился он.

— О-о-о, — протянул Ренгачёв. — Вот это мы обязательно узнаем!

— Не узнаете.

— Узнаем, — мечтательно протянул Измайлов. — У нас впереди ещё много партий!

Розов посмотрел на них и вздохнул.

— Ладно, час твой прошёл, идём в парк, — засуетился Ренгачёв. — Помни, футляр возле ног поставишь!

— Открытый, — добавил Измайлов. — Закрытый не считается, мы это отдельно оговаривали.

— Мы неподалёку будем, — продолжил он. — Но если что, мы тебя не знаем.

— Они мне начнут ещё деньги в футляр кидать, — пробурчал Розов, поднимая гитару.

— На то и расчёт! — Ренгачёв потёр руки. — Всё, что накидают, идёт на общий стол в ординаторскую!

— Это грабёж!

— Это честный спор.

Розов перекинул ремень через плечо. Одёрнул рубашку. Провёл рукой по своей безупречной шевелюре. Совсем не похож на человека, который сейчас будет играть в парке.

— Саш, пойдёшь с нами? — весело спросил Женя.

— Нет, работы много, — улыбнулся я. — А вам хорошей прогулки.

Они пошли к выходу. Ренгачёв что-то рассказывал про акустику под липами, Измайлов предлагал поставить Розова у фонтана. Розов шёл между ними с гитарой.

У самых дверей он обернулся.

— Александр Александрович. Если увидите меня в парке — проходите мимо.

— Постараюсь.

Дверь закрылась.

Я постоял ещё немного в опустевшем холле. Что ж, выглядит так, словно они наконец-то нашли общий язык. Это было здорово.

Поработал пару часов в кабинете, а затем решил сходить в ФОК на тренировку.

Руслан гонял меня по кругу привычно и безжалостно. Приседания, тяга, планка. Всё по классической схеме. Но что-то было не так, он был странно молчаливым.

В перерыв я взял воду, и принялся ждать. Долго ждать не пришлось.

— Саш, — сказал Руслан. — Можно личный вопрос?

— Можно.

— У меня девушка есть, Оля.

— Поздравляю.

— Да я как бы… — он замялся. — Она замечательная. Добрая, весёлая. Готовит так, что я после её пирогов на второй ужин не иду. С ней интересно, есть о чём поговорить. Симпатичная очень, волосы длинные, как я люблю.

— Ты решил похвастаться, или всё-таки вопрос будет? — поинтересовался я.

— Она пухленькая, — собравшись, выпалил Руслан. — Ну, полненькая. Не такая, как эти фитоняшки из зала.

Он посмотрел на меня, ожидая реакции. Я молчал.

— И я её стесняюсь, — тихо добавил он. — Вернее, не её, я себя стесняюсь. Я же тренер. У меня работа такая — быть образцом. Ко мне люди приходят худеть. А у меня девушка, которая… ну…

— Которая не вписывается в стандарты.

— Ага, — он опустил глаза. — Что люди скажут?

Ёлки-иголки.

— Руслан. Ты её любишь?

Он ответил сразу, не думая.

— Да. Очень.

— Она делает тебя счастливым?

— Делает, — он усмехнулся. — Я с ней дурею просто. Мы в прошлые выходные три часа в парке на качелях просидели, как малолетки. С ней так просто…

— Тогда мнение остальных не имеет значения.

— Легко сказать.

— Это правда, — согласился я. — Слушай внимательно. Люди будут говорить всегда. Про твою девушку, про твою машину, про твою работу. А те, кто тебя действительно знает, смотрят не на её фигуру. Они смотрят, счастлив ты или нет.

Руслан молчал.

— И ещё, — сказал я. — Единственный образец у тебя — это ты сам. Не твоя девушка.

— Так меня же по ней оценивать будут.

— Тебя будут оценивать по тому, как ты работаешь. И по тому, как ты с ней обращаешься, — я посмотрел на него. — Тренер, который любит и любим, выглядит лучше любого качка с кубиками и пустотой внутри.

Он неожиданно засмеялся.

— Жёстко ты говоришь.

— Есть такое дело.

Руслан повертел бутылку.

— Я, наверное, просто надумал, — сказал он.

— Не надумал, ты испугался. Это разные вещи.

— Испугался чего?

— Что придётся выбирать между чужим мнением и своим. Никому такое не нравится. Но всегда надо выбирать своё мнение.

Он потёр шею.

— И что делать?

— Не прячь её, — сказал я. — Познакомь с теми, кто тебе дорог. С родителями, с друзьями, с ребятами из зала.

— А если не примут?

— Примут. Потому что она — это твой выбор. Не меняй её под себя, ведь ты в неё влюбился именно такую. И не слушай никого, если ты сам счастлив.

Руслан молчал секунд десять, а потом кивнул.

— В субботу к матери поедем, — сказал он. — Давно собирался, всё откладывал.

— Пироги пусть возьмёт.

— Обязательно возьмёт. Мать её этими пирогами и примет, — он усмехнулся. — Спасибо, Саш.

— Пожалуйста. Только на следующей тренировке не мсти мне за откровенность.

— Уже поздно, — он встал. — Пора тебе на более тяжёлые веса переходить.

Ох, ё-моё. Ну, зато советом помог.

Утро четверга началось с администрации. В конференц-зале было заседание комиссии по социальной политике. Первое в моей жизни, в котором я был в новой должности.

Я сел ближе к краю. Светлана Андреевна кивнула мне через стол. Рядом села женщина лет пятидесяти.

— Валентина Николаевна, — представилась она. — Отдел образования.

— Агапов Александр Александрович.

— Знаю, — она улыбнулась. — У меня племянник у вас лечился, с пневмонией. Так вас расхваливал.

Приятно. С другой стороны стола ко мне наклонился мужчина в сером пиджаке.

— Соцзащита, Кузьмин Аркадий Игоревич, — представился он. — Это вы вчера звонили по Бубнова?

— Да, — кивнул я. — Что-то стало известно?

— Я поднял дело Гладкова, — он поморщился. — Там два обращения, и оба закрыты формально. «Направлено разъяснение о порядке подачи заявления».

То есть человеку дважды объяснили, как правильно писать бумагу. И всё.

— Что можно сделать сейчас?

— Комиссию я уже собрал, поедут в пятницу.

Тут в зал вошёл Старовойтов, и все замолчали.

Вёл он собрание хорошо. Быстро, по пунктам, без воды. Отчёты, планы, бюджет на четвёртый квартал.

Но было одно обстоятельство. Каждый раз, когда я что-то говорил, он поворачивался ко мне всем корпусом. Слушал, кивал и соглашался. Ни одного возражения. Ни одного уточняющего вопроса. Ни одного «давайте подумаем».

За полтора часа заседания меня поддержали пять раз из пяти. Так не бывает. Я работал в поликлинике достаточно, чтобы это понимать.

В конце Старовойтов сложил бумаги и обвёл зал взглядом.

— И последнее, — сказал он. — Хочу отметить работу Александра Александровича.

Я внутренне напрягся.

— В первый же рабочий день он выявил вопиющий случай. Улица Бубнова. Пожилой инвалид живёт в доме, который буквально уходит под землю. Пять лет.

Он сделал паузу. В зале было очень тихо.

— Два обращения в администрацию остались без ответа. Это наша с вами вина. Точнее, тех, кто работал до нас.

Красиво сказал, одной фразой перевёл стрелки на прежний состав.

— Я беру вопрос под личный контроль, — закончил Старовойтов. — Комиссия выедет завтра. Аркадий Игоревич, доложите в понедельник.

— Есть, — сказал Кузьмин.

— Павел, дайте это на сайт. Оформите красиво, с фотографиями, как положено.

Пресс-секретарь закивал и что-то быстро застучал в телефоне.

Вот оно. Показуха. Он не спросил меня, согласен ли я на публикацию. Не спросил, согласен ли Гладков, чтобы его дом фотографировали для районного сайта. Просто взял историю, и сделал из неё пиар.

Я молчал, потому что главное, что Гладкову дадут жильё. Но Старовойтова это совершенно не красило.

В коридоре я всё-таки поймал Павла.

— Про фотографии. Хозяина не снимайте.

— Так это же самый сильный кадр! — удивился он.

— Это пожилой человек, который согласия не давал. Дом снимайте сколько угодно, его нет.

Павел подумал пару секунд.

— Понял, — сказал он. — Сделаю.

После администрации я отправился в поликлинику. В кабинете меня дожидалась Лена.

— Сдала? — спросил я вместо приветствия.

— Сдала! — она протянула мне бумагу. — Все три экзамена. Теперь могу работать старшей медсестрой! Кречетов уже и назначение подписал, Саш!

— Поздравляю, — улыбнулся я. — Не сомневался в тебе.

— Теперь помимо моего участка буду курировать медсестёр, — деловито продолжила Лена. — Надо планы составить… Дел теперь много, но я справлюсь!

— Кабинет тебе какой дали?

— Бывший Татьяны Александровны, — она поморщилась. — Там шкаф стоит жуткий. Я его выкину.

— Он на балансе.

— Тогда покрашу, — не растерялась Лена.

Я кивнул. Конечно справится.

— Тебя тоже с повышениями! — спохватилась она. — Я уже всё знаю. Только буду на участке скучать без тебя.

— Ничего, пригоню тебе нового терапевта, будешь его кошмарить, — усмехнулся я. — Своими шуточками.

— Да никогда в жизни! — фыркнула Лена.

Я сел за работу, попутно обдумывая очень важный вопрос. Который мне поручил Кречетов.

Пост заведующего терапевтическим отделением в поликлинике. И это было сложно.

Шарфиков. Стал хорошим врачом, но ответственность такую не потянет. Будет лажать обязательно, совсем не лидер.

Юля. Она уже отказывалась. Когда я искал себе замену в прошлый раз. Сказала, что такая должность не для неё.

Анастасия Григорьевна, Елена Александровна сразу нет. Как и Остроухова. Старая гвардия на новый пост точно идти не захочет.

Оставался один вариант. Я позвонил Виталику и вызвал его к себе. Он пришёл через десять минут.

— Вызывали?

— Садись, Виталик, надо поговорить. Как ты знаешь, я ухожу с заведования терапией.

— Знаю. Поздравляю тебя, я совсем забегался, не поздравил…

— Спасибо, — кивнул я. — Место освобождается и я хочу предложить его тебе.

Виталик посмотрел на меня с искренним изумлением.

— Мне?

— Тебе.

— Саш, — он даже привстал. — Но я же… после матери… Меня половина города до сих пор…

История с его матерью была громкая и грязная. Татьяна Александровна натворила делов… Иронично, но я ей сразу говорил, что её сын может добиться всего и сам. Вот только она не захотела слушать.

— Виталий, — сказал я. — Я смотрел статистику. Отказников у тебя больше нет. Люди идут к тебе и доверяют тебе. Ты разбираешься в сложных диагнозах. Ты умеешь слушать. Люди начали тебе доверять.

Виталик вытер внезапно проступивший пот.

— Я не умею командовать.

— Заведующий не командует, — сказал я. — Заведующий руководит и направляет.

— Это одно и то же, только словами разными, — он невесело усмехнулся. — Саш, я на планёрках-то говорить боюсь. У меня руки трясутся, когда все смотрят.

— У меня тоже тряслись.

Он замолчал.

— А если кто-то не подчинится? Остроухова, Елена Александровна. Они все старше меня, как им замечания делать?

— Ровным голосом и один раз. Второй раз уже с бумагой.

— Легко сказать.

— Нелегко, — признал я. — Но этому учатся, и ты научишься обязательно.

— А если я провалюсь? Это же не мой провал будет, а всего отделения. Люди пострадают.

— Не провалишься. И я буду рядом, звони в любое время, я не пропаду.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Виталик снова ненадолго замолчал.

— Почему мне? Честно только, — посмотрел он мне в глаза.

— Честно? Потому что ты знаешь, каково это, когда все против тебя. И ты никогда не сделаешь так с другим.

И его это устроило.

— Я справлюсь, — сказал он. — Не подведу.

— Знаю, — кивнул я.

Виталик встал и быстро вышел из кабинета. Что ж, заведующий найден.

Выловив минутку в середине рабочего дня, я зашёл к Остроуховой. Обсудил с ней проблему с Малиновкой, о которой мне сказала Светлана Андреевна.

Я назвал фамилию. Остроухова кивнула, не заглядывая в бумаги.

— Я её помню. Гипертония, диабет второго типа, начальная нефропатия.

— Помните наизусть?

— Я всех своих помню, — сухо сказала она. — Она действительно тяжёлая, и живёт одна.

— Можно скорректировать график?

— Можно, — Остроухова придвинула тетрадь. — Я включу её в дополнительный выезд на следующей неделе.

Я хотел встать, но она вдруг заговорила снова.

— Александр Александрович. Раз уж вы зашли.

— Слушаю.

Она сняла очки и положила их на стол.

— Я хочу сказать одну вещь. Мне это давно надо было сделать. Когда вас назначили заведующим, я была против.

— Я догадывался, — честно ответил я.

Строго говоря, там было невозможно не догадаться. Остроухова напрямую выражала мне свою неприязнь.

— Вы догадывались, — она усмехнулась. — Я думала, молодой, амбициозный, сейчас наведёт свои порядки, всё переломает и уедет дальше по карьере. Я таких видела много раз. Все одинаковые. Отчёты, презентации, оптимизация. А потом уезжают, и мы разгребаем.

— И?

— И вы оказались другим, — она посмотрела мне прямо в глаза. — Вы хороший руководитель. И, что важнее, вы хороший врач. Я ошибалась на ваш счёт. Мне жаль, что я поняла это так поздно.

— Спасибо.

— Не благодарите. Я говорю то, что вижу.

— Всё равно спасибо, — сказал я.

Она кивнула и надела очки обратно.

Я вышел в коридор и постоял немного у окна. Человек, который со мной полгода разговаривал свысока, признал мой авторитет. Медленно, но верно.

После вызовов я зашёл в лавку. Ещё от двери увидел на прилавке пирамиду из холщовых мешочков. И Геннадия над ними.

Так, а тут что происходит?

— Александр Александрович! — объявил он. — Вы вовремя. У нас хит!

Я подошёл. На бирке крупными буквами было выведено: «Сбор для храбрости».

— Геннадий.

— Берут все! — он не слушал. — Кто боится экзаменов. Кто боится свадеб. Кто боится публичных выступлений. Кто боится встреч с бывшими!

— С бывшими?

Невольно вспомнил Костика, бывшего Лили.

— Это самая ходовая категория!

Я развязал один мешочек и понюхал. Мята. Мелисса. Зверобой. Немного пустырника.

— Геннадий, — сказал я. — Это обычный успокоительный сбор.

— Нет! — он возмутился совершенно искренне. — Это сбор, который даёт человеку веру в себя!

— Это пустырник.

— Пустырник — носитель! — отозвался он. — А содержание — вера! А вера, Александр Александрович, это уже половина успеха. Я лично заряжаю каждый пакетик.

— Работает? — спросил я у Вари, которая наблюдала за всем этим.

— Ещё как, — вздохнула она. — Все уже привыкли к маркетингу Геннадия. Этим наша лавка отличается от многих. Сегодня уже сорок мешочков ушло.

Из-за стеллажа вынырнула Катя.

— Одна женщина сегодня вернулась, — сообщила она. — Сказала, что после сбора сходила к стоматологу и вообще не боялась.

— К кому ходила?

— К Розову.

У Розова непростые деньки, однако. Представляю его лицо, если пациентка рассказала ему про сбор для храбрости.

— Требовала добавки, — закончила Катя. — Взяла три пакета. Про запас.

Я вздохнул и повернулся к Геннадию.

— Ладно. Продавайте дальше. Только не обманывайте людей, прошу, не обещайте магию!

— Хорошо, — он вздохнул как человек, у которого отняли мечту. — Кстати! Следующая партия уже в разработке. «Сбор для мудрых решений».

— И что там?

— Шалфей, розмарин, чабрец, — он загибал пальцы. — Всё, что проясняет голову. Мудрость любит ясную голову.

— Шалфей просто горчит.

— Горечь заставляет думать! — отозвался Геннадий. — Это же очевидно.

Варя за прилавком беззвучно смеялась.

— А целевая аудитория?

— Огромная! Кто выбирает работу. Кто выбирает квартиру. Кто выбирает, разводиться или потерпеть.

— Геннадий.

— Последнее уберу, — быстро сказал он. — Согласен, перебор.

— И надпись сделайте нормальную. «Травяной чай, не является лекарством».

— Мелким шрифтом?

— Крупным, — строго сказал я.

— Крупным, — сдался Геннадий. — Но название я не поменяю!

Ёлки-иголки…

После лавки я отправился вести приём. И первым же ко мне зашёл мужчина лет сорока. Красный, потный, он дышал очень тяжело.

— Доктор, — выдохнул он. — Помогите.

— Садитесь. Что случилось?

— Я… вы только не смейтесь.

— Я никогда не смеюсь над пациентами. Что случилось?

— Я… покажу.

И он принялся расстёгивать штаны.