Глава 5

Мне понадобилось несколько секунд, чтобы мысль хотя бы немного устаканилась в голове.

— Что конкретно нашли? — спросил я.

— Формулировка предварительная: обнаружены полихлорированные дибензо-п-диоксины и дибензофураны в концентрациях, значительно превышающих фоновые. Точные цифры и профиль конгенеров будут в окончательном заключении.

— Профиль конгенеров, — повторил я. — Это ведь как отпечаток пальца?

Сергей Викторович хмыкнул в трубку.

— А вы хорошо разбираетесь в этом, Александр Александрович.

— Я много читаю.

— По набору соединений можно понять, откуда они взялись, — подтвердил инспектор. — Сжигание отходов даёт один рисунок, производство пестицидов другой, отбелка целлюлозы третий. Москва обещала расписать, что конкретно в этом случае.

Так мы сможем понять, чем конкретно занимается предприятие. А начиналось всё с банального завода по производству удобрений!

— И когда будет официальный документ?

— Дней пять, — ответил тот. — Может, неделя. Они сами понимают, что дело громкое, поэтому долго ждать не придётся. И заключение сразу же уйдёт в прокуратуру и в Следственный комитет. Это двести сорок седьмая статья Уголовного кодекса. Нарушение правил обращения с экологически опасными веществами и отходами.

— Сколько за это дают?

— По части первой немного. А вот если доказать загрязнение окружающей среды и причинение вреда здоровью людей, то до восьми лет.

Серьёзный срок.

— Думаю, они и сами это прекрасно понимают, — сказал я. — не зря же организовали весь этот цирк с моим задержанием, когда мы нашли ту трубу.

— Понимают лучше нас с вами, — ответил инспектор. — Поэтому до получения официального заключения никаких заявлений, никаких интервью, никаких разговоров даже с хорошими людьми. Всё может быть использовано против вас.

— Понял, тогда ждём окончательного заключения, — я положил трубку.

Диоксины, значит. Да уж…

— Саш, а что это такое? — спросила Лена, которая сидела в кабинете, и слышала разговор. Чем они так опасны? Я в училище такого не проходила.

— И не могла проходить, — я потёр занывшие виски. — Это хлорорганика. Целая группа соединений. Никто их специально не производит, они получаются сами. Побочный продукт.

— Побочный от чего?

— От горения, — я постарался объяснить попроще. — Если поджечь что-то, где есть хлор, при неправильной температуре получаются диоксины. Пластик, растворители, старые пестициды. Мусор со свалки, если в нём есть хлорвинил.

— Так их что, где угодно можно получить?

— Да. Но в нормальном производстве стоят фильтры и держат режим сжигания. А если жечь кустарно, в яме или в переделанной печи, получается именно то, что нашли.

Лена машинально потеребила уголок журнала.

— И насколько это плохо?

— Диоксины считаются самыми токсичными веществами из всех, что человек когда-либо создал. Причём создал случайно. Представь себе дозу в один пикограмм. Это одна триллионная доля грамма. Для большинства ядов такое количество вообще не считается за дозу, это меньше погрешности весов. А диоксины в таких концентрациях уже работают.

Медсестра округлила глаза.

— Так же не бывает, — ахнула она.

— Бывает. Они не травят напрямую, как мышьяк. Они лезут в клетку и садятся на рецептор, который управляет генами. И клетка начинает получать неправильные команды. Они не разлагаются. В почве период полураспада считают десятилетиями. И они не выводятся из организма. Растворяются в жире и остаются там.

— То есть человек их копит?

— Всю жизнь, — я кивнул. — И это может привести к проблемам с печенью, с щитовидной железой. К онкологии.

Лена побледнела.

— То есть весь город отравлен? Так надо же… Надо что-то делать!

— Погоди паниковать, — строго сказал я. — Пока есть только предварительный ответ по донному осадку из трубы. Это не значит, что вся вода в Аткарске отравлена. Осадок — это концентрат, там накапливается всё за годы. К тому же завод пока что не так давно и работает, возможно, нам удастся поймать всё это дело на раннем этапе.

Девушка кивнула.

— И пока что никому про это ни слова, — добавил я. — Если это разлетится сейчас, город встанет на уши, начнётся паника. Да и до завода это дойдёт. Поэтому пока молчим.

Она встала, прижав журнал к груди.

— Саш… а откуда на заводе удобрений вообще хлорорганика?

Хороший вопрос.

— Ниоткуда, — хмыкнул я. — Её там быть не должно. И в этом главный вопрос.

Если завод в самом деле занимается утилизацией отходов, то за ним стоят и другие люди. Дело куда труднее, чем казалось изначально.

Я встал и забрал у Лены журнал.

— Я сам в главный корпус отнесу, мне надо с главврачом снова переговорить, — сказал я. — Скоро буду.

Лена кивнула.

По пути в главный корпус я заодно набрал Михаила Борисовича.

— Доброе утро, Александр Александрович, — сразу же ответил он.

— Доброе. Есть новость, и её сложно назвать хорошей.

Я кратко пересказал про ситуацию с заводом, адвокат молча выслушал.

— По вашему делу, — сказал он. — Ходатайство о прекращении подано в пятницу вечером через канцелярию, отметка о принятии есть.

— Что дальше?

— Дальше оно ходит по инстанциям. Сегодня понедельник, следователь его в лучшем случае прочтёт. Он будет тянуть до последнего, потому что ему надо согласовать с руководством формулировку. Одно дело — прекратить за отсутствием состава. Совсем другое — признать, что возбудили без оснований.

Чего-то подобного я и ожидал.

— То есть по-прежнему месяц-полтора?

— По-прежнему. Но после московского заключения всё поедет быстрее. Когда против завода откроют уголовное дело, ваша клевета станет неудобной помехой, и от неё попытаются избавиться.

— Приятно слышать.

— Не расслабляйтесь, — сказал адвокат. — Формально вы всё ещё обвиняемый. У вас подписка о невыезде. Из района не выезжайте даже на рыбалку.

— Я не рыбачу, — усмехнулся я.

— Тем лучше, — он сделал паузу. — И, Александр Александрович, никаких публичных заявлений. Ни слова про диоксины. Вообще ни в каком виде. Сейчас единственный человек, которому есть что терять — это вы. У завода в запасе полтора десятка ходов, и они начнут их делать не по вам напрямую. По окружению. Будьте готовы.

И об этом я тоже догадывался и сам. Начинались весёлые деньки.

Я дошёл до Кречетова, и доложил о новых сведениях уже ему. Главврач выслушал молча.

— Диоксины. Я слышал про них ровно один раз в жизни, — сказал Павел Викторович. — Читал про Севезо, Италию, семьдесят шестой год. На химическом заводе рвануло, облако накрыло городок. Через несколько дней у детей пошли поражения кожи. Хлоракне. А потом эту зону закрыли на годы. Снимали верхний слой почвы бульдозерами и хоронили в бетоне.

— Ну вот, — сказал я. — А у нас никто ничего не закрывал.

Кречетов встал и прошёлся по кабинету.

— Теперь понятно, почему на вас набросились так яростно. Я всё воскресенье об этом думал и не мог понять. Александр Александрович, я вам честно скажу. Мне сейчас страшно.

Такого я от него ещё не слышал.

— Павел Викторович, вы не обязаны меня в этом поддерживать, — сказал я. — Это моё дело, мне с ним и разбираться.

— Об этом не может быть и речи, — отрезал он. — Я буду с вами до конца. Мне страшно не за себя. А за город, где я теперь живу.

Если бы на его месте по-прежнему был Власов, не могу даже представить, чем бы всё это закончилось. Скорее всего, он был бы в доле с заводом.

Как же нам повезло с новым главврачом.

По поводу Власова из свежих новостей я слышал, что его, наконец, посадили. И сидеть ему теперь предстояло долго.

— Завод построили недавно, так что ущерб окружающей среде не должен быть большим, — сказал я. — Но пока что мы даже не можем начать профилактические осмотры. Нельзя поднимать шум до официального заключения.

— Да, — кивнул Кречетов. — Но неофициально с терапевтами можете начать разговаривать. Чтобы были начеку.

Я и сам собирался так сделать.

— Мы защитим Аткарск, — сказал я.

Кречетов спокойно кивнул.

Я вернулся в свой кабинет, и там меня ждал Ренгачёв. Он вышел с больничного, и выглядел полным сил.

— Саня, я так больше не могу! — заявил он.

Начинается.

— Ну что на этот раз?

— Розов переделал расписание, — сказал Женя. — Моё расписание. Саня, у меня на завтра двадцать шесть человек записано. У меня в лучшие дни было четырнадцать.

Двадцать шесть — это перебор. Тут даже спорить не о чем.

— Он тебе объяснил зачем?

— Он мне ничего не объяснял.

— Сейчас разберёмся.

Я попросил Лену найти Розова. Он пришёл через четыре минуты, в своём неизменном безупречном халате и с прилизанными волосами.

— Александр Александрович. Евгений Сергеевич, — он сел, аккуратно положив папку на колени. — Я догадываюсь, о чём разговор. И готов всё объяснить.

Ренгачёв закатил глаза.

— Слушаю, — сказал я.

— Пока Евгений Сергеевич болел, я вёл его пациентов, — начал Розов. — За неделю я увидел структуру потока. Половина записей — это контроль после пломбирования, три минуты работы. Они занимают полный слот в двадцать минут.

— Дальше.

— Я развёл потоки. Короткие визиты поставил блоком с утра, по восемь минут. Длинные после одиннадцати. Формально людей в списке стало больше, но по времени нагрузка та же самая. Даже меньше на сорок минут.

Он протянул мне лист с расчётами. Я всё перепроверил.

— Женя, посмотри.

Ренгачёв взял лист, пробежал глазами и нахмурился ещё сильнее.

— Складно, — признал он. — Только ты, Лев Эдуардович, одну вещь не посчитал.

— Какую?

— Что живой человек не автомат, — Женя вернул лист. — Твои восемь минут — это если пациент зашёл, сел, открыл рот и молчит. А он сначала расскажет, как у него внук в армию пошёл. Потом спросит, можно ли ему семечки жевать.

— Это можно регламентировать.

— Ты бабу Нюру собрался регламентировать? — хмыкнул Ренгачёв.

Я поднял руку.

— Стоп. Оба правы, и оба неправы. Лев Эдуардович, расчёт хороший, я серьёзно. Но вы сделали его без человека, которого он касается.

Розов чуть покраснел.

— Евгений Сергеевич болел. Я не мог с ним посоветоваться.

— Могли подождать неделю, — сказал я. — Ничего бы не рухнуло.

— А ещё ты моих пациентов к себе перетащил, — вставил Женя. — Мне регистратура сказала. Четверо перезаписались на тебя.

— Я никого не перетаскивал. — Розов выпрямился. — Они сами просили. Я не могу отказать человеку, который просит записать его ко мне.

— Они сами, ага.

— Женя, — я посмотрел на него. — Он не врёт. Если человек просит — регистратура записывает. Розов тут ни при чём.

Ренгачёв засопел, но промолчал.

— Теперь решение, — сказал я. — Расписание — зона ответственности того врача, чьё это расписание. Никаких правок без его ведома. Никогда. Лев Эдуардович, это понятно?

— Понятно, — кивнул Розов.

— Так что Ренгачёв пусть ведёт приём по старому графику. А с этими вот нововведениями сядьте и поговорите спокойно в коллективе.

Стоматологи понуро кивнули. А в кабинет неожиданно зашёл Измайлов, третий стоматолог.

У меня тут стоматологический консилиум?

— Александр Александрович, есть минута?

— Есть, — кивнул я.

— Я тут статистику поднял за полгода, — он протянул мне листы. — Мне кажется, или у меня что-то не то с цифрами?

— Что вас смутило?

— Стоматиты и гингивиты, — сказал Измайлов. — Общая цифра по району выросла. И пятна на зубах, флюороз…

Ренгачёв заглянул через плечо.

— Я тоже это замечал, — сказал он.

Слизистая полости рта обновляется быстро. Это первая ткань, которая отзывается на хроническую интоксикацию и на падение местного иммунитета. Стоматологи иногда видят проблему раньше терапевтов.

— Сделайте мне подробную сводку, — сказал я. — Пока что не берусь говорить о причинах, но вероятна связь с экологической ситуацией.

— Это связано с заводом, — сразу же понял Измайлов. — Я так и думал. Всё будет.

Они с Розовым вышли, а Ренгачёв ненадолго задержался.

— Личный вопрос? — хмыкнул я.

— Да, — кивнул Женя. — Вика, оказывается, любит экстремальный спорт. Она в субботу мне заявила, что в августе едет в Саратов прыгать с парашютом. С инструктором, в тандеме. И меня зовёт.

Что-то модно, например завод. Что-то вышло из моды, например Бородин. А что-то вечно, например личные проблемы у моих друзей.

— А ты?

— А я боюсь высоты, — сказал Ренгачёв. — Саня, я на третьем этаже к окну не подхожу. И потом, ты представляешь, что такое парашют? Стропа перехлестнётся, и всё.

— Ты ей это сказал?

— Сказал, — Женя нахмурился. — Она посмеялась и говорит, ну не хочешь, не езжай, я одна поеду. А мне-то от этого не легче! Я же теперь буду весь день сидеть и представлять. Что мне делать? Запретить ей?

— Ни в коем случае, — сказал я. — Запретишь — потеряешь её. Поезжай с ней. Не прыгай, а просто поезжай. Посмотри на аэродром своими глазами. Познакомься с инструктором. Спроси, сколько у него прыжков и как часто проверяют снаряжение.

— И что мне это даст?

— Тебе станет спокойнее, — сказал я. — Страх питается неизвестностью. Когда ты увидишь укладку парашюта и запаску, станет легче.

Женя задумался.

— А если мне там станет ещё страшнее?

— Тогда ты честно ей скажешь, Вика, мне страшно, я буду ждать тебя внизу с термосом. И это нормальный мужской ответ.

— Внизу с термосом, — хмыкнул он. — Красиво звучит.

— И ещё, — добавил я. — Не пытайся её переделать. Она такая, и ты в неё именно такую влюбился, просто не знал об этом.

Ренгачёв расплылся в улыбке.

— Это точно.

— Стоматологов половина земли боится, а ты им работаешь, — добавил я. — Так что дерзай.

Он кивнул, и тоже вышел из кабинета.

После приёма я заглянул в отделение профилактики. Ещё в дверях меня встретил запах ванили. На столе для документов стоял торт с розочками из масляного крема. За столом сидела смущённая Ирина Петровна.

— Что празднуем? — спросил я.

Вика, стоявшая у окна, широко улыбнулась.

— Ирина Петровна, ну скажите уже!

— Да чего говорить-то, — махнула та. — Александр Александрович, мы с Игорем Михайловичем… расписались.

Ух-ты!

— Когда?

— В пятницу, — она поправила очки. — Тихо. Пришли в ЗАГС, расписались и разошлись по работам. У него вечерний приём был.

— Свадьба, значит?

— Какая свадьба, — она замахала руками. — Мне пятьдесят восемь, ему шестьдесят один. Смешно же.

— Ничего не смешно, — сказал я твёрдо. — Ирина Петровна, поздравляю вас от всей души. Правда.

— Спасибо, — она опустила глаза на стол. — Я вам скажу, я сама до сих пор не верю. И ведь это благодаря вам всё так сложилось! Ешьте торт, пока не заветрился.

Мы выпили чай, я съел кусочек торта. Потом Ирина Петровна убежала по делам, а мы с Викой принялись обсуждать дела школы здоровья.

Обсудили лекции на эту неделю, посмотрели статистику.

— Я так и не успела сказать, — заявила Вика. — Но ярмарка собрала для приюта сорок одну тысячу восемьсот рублей. Так что ваша идея удалась.

Рад был слышать.

— Можно будет устраивать ещё подобные мероприятия, но позже, — сказал я. — Пока что ограничимся лекциями.

Я вышел с отделения профилактики. Пока было время до вызовов, отправился в лавку. Варя и Катя были чем-то встревожены. Геннадия не было, уехал доставлять заказ.

— В чём дело? — спросил я.

— Поставщик поднял цены, — вздохнула Варя. — Мол логистика подорожала. Это наш основной поставщик, более половины товаров мы закупаем у него. Не знаю, что и делать.

Очень уж вовремя они… Не знаю, связано ли это с заводом, но вероятно да.

Я взял протянутые бумаги и прочитал.

— Цены пока не поднимаем, — сказал я.

— Саша, мы уйдём в минус.

— Не уйдём. Мы всегда закупались с запасом, и сейчас на складе хранится товар на месяц вперёд. И за этот месяц надо найти нового поставщика.

— Это будет сложно, — покачала головой Варя. — Егор Петрович сейчас тоже не рискует травы в лесу собирать, с нашей экологической обстановкой.

— Варя, ты справишься, — сказал я. — Это же твоя стихия. Выше нос. Знаю, сейчас не самые простые времена. Но вместе мы всё решим. Команда?

— Команда, — кивнули Варя и Катя.

— КОМАНДА! — заорал вернувшийся в лавку Геннадий. — Кстати, я тут нам случайно нового поставщика нашёл, он сильно заинтересовался моим предсказанием судьбы…

Я усмехнулся. Геннадий в своём репертуаре, но пользу нашей лавке он приносил огромную.

Решив проблемы в «Шёпоте Полыни», я отправился на вызовы. И когда был на последнем вызове, мне позвонила Лиля.

— Саш, у нас тут в приюте проблемы, — торопливо сказала она. — Какая-то проверка приехала. Ветеринарный контроль. Утверждают, что у нас тут жестокое обращение с животными. Что собаки истощены и содержатся в антисанитарии.

Новый удар туда, куда вообще не ждали.

— Скоро буду, — отозвался я.