Глава 5

Разговор с Коршуновой уже давно пора было провести. Хотя я и рассчитывал сделать это после получения заключения от Ткачёва, чтобы иметь на руках бумагу с составом Витавиана. Но буду действовать с тем, что есть.

Светлана Викторовна уверенно зашла в кабинет и уселась на стул. Я бросил быстрый взгляд на Лену, и она вышла из кабинета.

В этот раз я не отключал камеру, так что разговор будет записан. На всякий случай.

— Доброе утро, Светлана Викторовна, — кивнул я. — Давайте поговорим.

Это самый удачный момент. Если сейчас разговор не состоится, то в следующий раз он будет уже в её кабинете и на её территории. А сейчас она пришла ко мне сама.

Что ж, начнём.

— Светлана Викторовна, — произнёс я. — Давайте сразу к делу. Я знаю про вашего сына.

Она даже не шелохнулась, не выказав никаких эмоций. Но я знал, что её удивил.

— Про Артёма, — продолжил я. — Знаю, что научное сообщество его не приняло. И ему пришлось искать другие способы доказать всем, что он чего-то стоит. Вы курируете проект с Витавианом именно из-за вашего сына.

Я замолчал, и в кабинете ненадолго повисла тишина.

Коршунова смотрела на меня. Пока я говорил про её сына, она всё-таки успела побледнеть.

Видимо, не ожидала, что мне станет столько всего известно. Но в этом мире информацию вообще найти не так уж и сложно. Здесь есть интернет.

— Александр Александрович, — произнесла она. — Откуда у вас эта информация?

— Это сейчас не имеет значения, — ответил я. — Имеет значение, что она у меня есть. И что я её ничем не подкреплял до сегодняшнего дня, потому что не хотел. Я врач, а не следователь, Светлана Викторовна.

Она помолчала ещё секунд десять. Я знал, что сейчас она перебирает варианты. Просчитывает, сколько у меня действительно информации, а сколько я добираю догадками.

— Александр Александрович, — наконец проговорила Коршунова. — Допустим, вы это знаете. Что дальше?

— Дальше нам нужно договориться, — пожал я плечами.

Теперь немного актёрской игры, потому что я не успел ещё получить документы.

Я картинно полез в ящик стола и достал серую папку. Там у меня лежали заметки по школе здоровья. Но Коршунова этого не знала.

Положил папку перед собой.

— У меня на руках, — произнёс я, — результаты лабораторного анализа Витавиана. Анализ делали в Саратове. И этот анализ показывает то, что, я думаю, вы и сами знаете лучше меня. Препарат пустышка. Активные компоненты в концентрациях, которые ни на что повлиять не могут. Большая часть состава — наполнители.

Главное, говорить уверенно. Хотя я до конца не был уверен, что всё так. Просто было бы безопаснее продавать большому количеству людей пустышку, чем по-настоящему вредные препараты. Так что я исходил из логики.

И Коршунова не возразила. Она просто опустила взгляд на свои руки. И этим подтвердила мои догадки.

— Светлана Викторовна, — сказал я. — Понимаю, почему вы это делаете. Вы мать, которая защищает сына. Это нормально. И в каком-то смысле заслуживает уважения. Но вы при этом ещё и чиновник, занимающий должность. И вот в этом качестве вы сейчас нарушаете закон. Витавиан вредит, он замещает в кармане у пациента нормальное лекарство пустышкой. Вредят и ваши лекции, одна из моих пациенток довела себя до лекарственного гепатита, когда принимала слишком много этого Витавиана.

Сделал паузу. Коршунова по-прежнему молчала.

— Я даю вам шанс всё исправить, — заявил я. — Без скандала, отставки, статей в газетах. У меня всего три условия. Первое: лекции Песоцкого в нашем городе прекращаются. Под любым предлогом, который вы сами придумаете. Второе: договор с «Витавианом» по линии городской администрации расторгается. Если у вас там есть штрафные санкции, это уже ваша забота, как их обойти. И третье: атаки на мою школу здоровья прекращаются. Если мы договариваемся, то я забываю про эту историю. Папка останется у меня, но из неё ничего никуда не денется.

Я замолчал и принялся ждать.

Коршунова молчала долго. Я не торопил её, знал, что она согласится в итоге. Я не шантажировал её, а оставил ей вполне разумный выход. Она умная женщина.

— Александр Александрович, — произнесла Коршунова. — Почему вы это делаете?

— Что именно? — уточнил я.

— Почему вы меня не уничтожаете? — удивилась Светлана Викторовна. — У вас на руках, как вы говорите, всё. Один звонок, и я больше не сижу в своём кабинете. Один звонок, и Артём после этого вообще никуда не устроится. Вы это понимаете не хуже меня. И я с вами полтора месяца, по сути, воевала. Зачем вы оставляете мне выход?

Хороший вопрос.

— Я с вами не воевал, — спокойно ответил я. — У меня нет привычки уничтожать людей. У меня есть привычка их останавливать. Это разные вещи.

Светлана Викторовна внимательно посмотрела мне в глаза.

— Александр Александрович, — произнесла она. — Я согласна.

— Со всеми тремя условиями? — уточнил я.

— Со всеми тремя, — кивнула Коршунова. — Лекции Песоцкого я сверну до конца недели. Договор с «Витавианом» расторгну за три недели. Школу здоровья я с сегодняшнего дня оставляю в покое. Полностью.

— Рад это слышать, — спокойно сказал я.

Светлана Викторовна немного помолчала. Посмотрела в окно.

— Только… — протянула она. — Не знаю, что делать с Артёмом. Он же не переживёт ещё одного провала.

Почему в последнее время мне так часто приходится решать проблемы матерей и их сыновей?

— Поговорите с ним, — ответил я. — Скажите, что «Витавиан» это не для него. Что ему лучше уйти оттуда самому, до того, как там начнёт что-то всплывать. Это случится не сейчас и не от меня, но это случится. Если ему нужна работа в науке, то пусть начинает заново. С новой темой, с новым руководителем, в другом городе, если потребуется. У него есть голова, есть образование. Он справится.

Светлана Викторовна тщательно всё выслушала и кивнула.

Посидела ещё секунду. Потом встала, подняла сумку.

Она развернулась и вышла из кабинета. Я убрал серую папку назад в ящик.

Что ж, кажется, это всё. Я был уверен, что война с Коршуновой закончена.

После её ухода я отправился к Кречетову. Надо было передать ему, что конфликт улажен. Чтобы уже он передал это мэру. Что там дальше будет в администрации — не моё дело. Мне и без этого проблем хватает.

Главное, что после моего ухода террор школы здоровья прекратится. И проект будет существовать и дальше, просто с другим руководителем.

Главврач, как обычно, сидел у себя в кабинете с горой документов. Ни разу не видел его в другом положении. Зато дела больницы решались с удивительной быстротой.

— Доброе утро, Павел Викторович, — поздоровался я.

Главврач поднял на меня взгляд.

— Александр Александрович, — кивнул он. — Проходите. Что вы хотели?

— Пришёл сказать, что конфликт с Коршуновой исчерпан, — объявил я. — Я с ней сегодня поговорил. Вопросы мы уладили, Витавиан из нашего города пропадёт. И нападок на школу здоровья тоже больше не будет.

Кречетов коротко кивнул.

— Потом обрадую Шмелёва, — сказал он. — Я в вас и не сомневался. Мне тоже есть что вам сказать, Александр Александрович.

Неожиданно. Я выжидательно посмотрел на главврача.

— Ко мне сегодня приходили ваши пациенты, — заявил он.

Ещё более неожиданно.

— Пациенты? — переспросил я. — Зачем?

— Они приходили независимо друг от друга, — заявил Павел Викторович. — И каждый просил, чтобы я повлиял на ваше решение уйти из поликлиники. Все сказали мне одно и то же, разными словами. «Без него мы лечиться не хотим. Он лучший врач в этом городе. Вы не понимаете, кого вы отпускаете».

Вот просил же их больше никуда не ходить. Приятно, конечно, но это всё равно ни на что не повлияет.

— Такого раньше не было за всю мою карьеру, — добавил Кречетов. — Вы и в самом деле хороший врач, Александр Александрович.

Этого было мало, чтобы он отменил своё решение, и я прочитал это между строк. И коротко кивнул.

— Могу идти? — спросил я.

Кречетов посмотрел мне в глаза.

— Да, — наконец ответил он.

Я развернулся и вышел из кабинета. Вернулся к себе, собрался и поехал на вызовы. Сегодня их было девять, так что надо было поспешить.

— А мне сказать не собирался? — обиженно спросил Костя, стоило мне сесть в машину.

— О чём? — протягивая ему список адресов, уточнил я.

— О своём увольнении, — хмуро ответил водитель. — Что, переманили тебя всё-таки?

Вот уже и до гаража новость дошла, забавно.

— Никто меня не переманивал, — отрезал я. — Так сложились обстоятельства, что нужно уйти.

Костя раздражённо хмыкнул.

— Я думал, хоть ты нас не бросишь, — заметил он. — А ты тоже… оставляешь меня с этими бабками и Шарфиковым в придачу.

— Мне тоже будет не хватать наших поездок, — улыбнулся я.

Водитель ничего не ответил. Явно расстроился из-за моего ухода, но тут уже ничего не поделать.

Мы объездили восемь вызовов и приехали на девятый. Ирина с регистратуры обозначала его как «Приступы удушья по ночам, страх спать лёжа». Это был адрес в квартире на третьем этаже.

Как же легко мне стало ходить по лестницам, каждый раз отмечал это и очень собой гордился. Работа над телом Сани проделана колоссальная. Поднялся, позвонил в звонок.

Дверь мне открыла женщина лет шестидесяти пяти.

— Доктор, проходите, — поторопила она меня. — Муж мой в комнате. Он не спит уже четвёртую ночь, я измучилась вся уже. Не знаю, что делать, у нас никогда такого не было.

— Сейчас разберёмся, — кивнул я. — Меня зовут Александр Александрович. А вас?

— Светлана Николаевна, — представилась женщина. — А мужа Пётр Игнатьевич. Он бывший учитель по литературе.

Мы вошли в комнату.

Пётр Игнатьевич сидел в кресле. На вид ему было лет семьдесят. Подушки за его спиной были сложены стопкой, максимально приподнимая торс.

— Здравствуйте, Пётр Игнатьевич, — поздоровался я. — Расскажите, что вас беспокоит.

— Здравствуйте, — ответил он. — Видите ли, у меня уже четвёртую ночь подряд возникает приступ. По-другому я это не могу назвать. Я ложусь спать как обычно. И через час, иногда через два, просыпаюсь от того, что не могу вдохнуть. У меня горло как будто перехватывает. Сажусь, и через полминуты всё проходит. Дышать становится легко. Но ложиться спать обратно при этом страшно.

— Хрипов в груди нет? — уточнил я.

— Нет, — покачал он головой. — Просто горло как будто сдавливает. Из-за этого ужасно не высыпаюсь.

— Кашель, мокрота, боли в груди? — уточнил я.

— Нет, — ответил Пётр Игнатьевич.

Задал ещё несколько вопросов, перешёл к осмотру. Так, сатурация девяносто восемь, пульс семьдесят два, ритмичный. Давление сто тридцать пять на восемьдесят, тоже норма для его возраста. Тоны сердца ясные, ритмичные, шумов нет. Отёков нет.

Пока я проводил осмотр, заметил, что пациент очень часто сглатывает. И каждый раз, когда он сглатывал, он потирал пальцами горло справа, у щитовидного хряща. Жест был автоматический.

Я проверил себя праной… Ну конечно.

— Пётр Игнатьевич, у вас бывает изжога? — спросил я.

— Изжога? — переспросил он. — Ну, бывает конечно. Я к ней привык, не замечаю даже. После острого, после жирного, иногда вечером, если поел поздно. Я её содой раньше гасил, потом перестал и просто терплю сейчас. Это ерунда, доктор, это у всех в моём возрасте.

— Пётр Игнатьевич, это не ерунда, — ответил я. — У вас гастроэзофагеальная рефлюксная болезнь. Это когда содержимое желудка, кислое, забрасывается обратно в пищевод. Днём это даёт изжогу. А ночью, когда вы ложитесь, желудок оказывается на одном уровне с пищеводом, и кислота забрасывается выше, до уровня гортани. И когда она доходит до голосовых связок, гортань рефлекторно спазмируется. Это защитный механизм, чтобы кислота не попала в трахею и в лёгкие. И вот этот спазм гортани вы ощущаете как удушье. Потому что в этот момент вы действительно на полминуты не можете вдохнуть. Когда вы садитесь, желудок опускается, кислота возвращается обратно, спазм отпускает, и вы дышите. Это называется ларингофарингеальный рефлюкс. Это разновидность той же изжоги, которую вы пятнадцать лет терпите. Просто у неё теперь появилось ночное продолжение.

— Говорила я тебе, что с изжогой что-то делать надо, — поворчала Светлана Николаевна. — Доктор, это лечится?

Частично я уже снял симптомы с помощью праны. Но этого было мало.

— Да, — ответил я. — Сейчас распишу лечение. Первое, это омепразол. По 1 капсуле утром, за полчаса до завтрака, четыре недели. Второе, это питание. Последний приём пищи должен быть не позже чем за три часа до сна. Третье, это положение во сне. Голова должна быть приподнята. Не на одной подушке, а на двух или трёх. Ну и исключить из рациона острое, жареное, жирное. Кофе, газировку.

— Понял, доктор, — кивнул Пётр Игнатьевич. — Спасибо вам.

Я решил попробовать ещё кое-что новое.

— И вот ещё, — достал из сумки «желудочный сбор», эффекты которого недавно проходил с бабой Дуней. Аккуратно напитал его праной. — Вот, заваривать кипятком и пить три раза в день после еды. Это травяной сбор, очень хорошо помогает при заболеваниях желудка.

— Спасибо вам, — Светлана Николаевна забрала мешочек. — Какой же вы хороший доктор!

Она проводила меня до двери, сунула мне шоколадку.

— Доктор, не отказывайтесь, — добавила она. — Это от души.

— Спасибо, — улыбнулся я.

Забрал шоколадку, вышел к Косте. Как обычно передал сладкое ему, чтобы он отдал дочке. Он хмуро принял подарок, всё ещё дуясь на меня. И мы поехали в поликлинику.

В кабинете меня ждал не кто иной, как Поляков. Врач КТ, знакомство с которым сразу же не задалось. Сейчас, судя по его выражению лица, он тоже пришёл не просто мило побеседовать.

— Александр Александрович! — звучно произнёс он. — Я смотрю, вы совершенно не торопитесь на работу. У меня к вам вопрос. Профессионального характера!

Лена за его спиной закатила глаза, из чего я сделал вывод, что ей он уже успел пожаловаться.

— Добрый день, Игорь Михайлович, — кивнул я. — Есть такое понятие, как домашние вызовы. И я был на них. Слушаю вас.

— Мне сегодня направили пациента, — недовольно начал тот. — Некий Ремизов, шестьдесят два года, боли в спине. Направление выписала Остроухова ваша. На КТ поясничного отдела. Я посмотрел этого Ремизова, у него ни неврологической симптоматики, ни признаков грыжи, ни блокады, ничего. Обычный остеохондроз, какой у каждого второго в нашей стране. И зачем мне этот больной? Зачем я должен его облучать? У меня график расписан на три недели вперёд, у меня очередь онкологических пациентов, люди ждут, а мне присылают остеохондроз! Я считаю, что это безобразие, и я хочу понимать, кто у нас в отделении принимает решения о том, кого направлять на КТ?

Ёлки-иголки. Я вздохнул, быстро набрал в компьютере фамилию имя этого пациента, посмотрел карточку.

На вежливость сил уже нет, этот Поляков начинает действовать на нервы.

— Игорь Михайлович, — выдохнул я. — Остроухова выписала это направление по протоколу. Боли, судя по записям в карте пациента, длятся больше трёх недель. Консервативная терапия эффекта не даёт, пациент жалуется на ухудшение. По стандарту обследования таких пациентов нужно проводить визуализацию, чтобы исключить серьёзную патологию, а именно —компрессионный перелом на фоне возрастной остеопении, метастатическое поражение и спондилит. Это три диагноза, которые при шестидесяти двух годах и трёх неделях болей нельзя пропустить. Это вы как рентгенолог знаете не хуже меня. Поэтому направление обоснованное.

— Я считаю, что у этого пациента нет показаний, — упорно доказывал Поляков.

— А это не в вашей компетенции так считать, — ответил я. — Задача врача КТ выполнять диагностику, а не оценивать обоснованность направлений. Если у вас есть сомнения в обоснованности, пишите рапорт на имя главного врача, и в установленном порядке этот вопрос рассмотрят. Вы не имеете права отказывать пациенту в исследовании на основании вашего личного мнения.

— Александр Александрович, не надо мне рассказывать, на что я имею право и на что не имею, — недовольно заявил Поляков. — У меня так-то стаж побольше вашего будет, и я лучше знаю…

— Я знаю, какой у вас стаж, — ответил я. — И именно поэтому мне непонятно, почему вы себе позволяете подобные разговоры.

Поляков набычился.

— А что? — фыркнул он. — Вы здесь уже никто, через пару недель вас здесь не будет.

Я спокойно посмотрел на него.

— Игорь Михайлович, пока я здесь и всё ещё являюсь заведующим терапией, — ответил я. — И если узнаю, что вы отказали Ремизову в исследовании, или провели его «для галочки», то напишу докладную на имя Павла Викторовича Кречетова. А он с такими вопросами разбирается грубо, но справедливо.

Поляков попытался просверлить меня взглядом. Не вышло.

— Сделаю я ему КТ, — наконец заявил он. — Но если потом будут какие-то проблемы — отправлю к вам!

Он встал и резко вышел из кабинета.

— Фух, замучил уже тут сидеть, — в сердцах заявила Лена. — Он тебя минут сорок ждал, уже давно бы сделал эту КТ!

— Видимо, вопрос был слишком принципиальным, — хмыкнул я.

Проблем в поликлинике оставалось много. Я не представлял, как со всем этим будет справляться другой заведующий.

Я занялся работой с документами, а через тридцать минут в кабинет вошёл Ткачёв. Как всегда, выглядел он эпично. В солнцезащитных очках на этот раз был, ага.

— Никита Александрович, добрый день, — поздоровался я. — А что вы…

— Чтобы не ослепнуть от твоего ума и красоты твоей медсестры, — радостно заявил он. — Чтобы сделать этот мир чуточку лучше!

В своём репертуаре.

— Я принёс заключение по тому препарату! — провозгласил он. — Сеструха моя, Настюха, отработала по полной программе. Прогнала по двум методикам, хроматография и спектрометрия. И ещё на этикетке проверила, что заявлено, а что по факту в флаконе. Короче. Я тебе сейчас всё объясню по-простому, без латыни, потому что мы с тобой, Сань, медики, нам не нужны лишние умные слова.

Железная логика.

— Объясняй, — кивнул я.

— Сань, твой «Витавиан» — это просто пустышка, — заявил Ткачёв. — В составе заявлено четыре активных компонента. Экстракт гинкго, экстракт боярышника, витаминный комплекс группы B и какая-то ихняя фирменная «авторская» добавка. Экстракт гинкго во флаконе есть, но в концентрации, которая в семнадцать раз ниже заявленной. Боярышника следовые количества. На уровне погрешности прибора. Что касается «фирменной авторской добавки», это глюкоза, лимонная кислота и краситель E150d. Сахарная вода цвета коньяка.

Ровно как я и думал. Препарат этого профиля, продвигаемый таким способом, по такой схеме и с подобным уровнем рекламной активности в девяноста девяти случаях из ста оказывается пустышкой.

Теперь у меня на руках был документ, подтверждающий сказанные ранее слова.

— Спасибо, — кивнул я. — Это очень мне пригодится.

— Ладно, за Йорика мы в расчёте, — вскочил Ткачёв. — Я пошёл, у меня там Юрец один остался.

— Что за Юрец? — поинтересовалась Лена.

Большая ошибка.

— Да труп на вскрытии, — махнул рукой Ткачёв и вышел из кабинета.

Я аккуратно убрал документ в ящик стола, который закрывался. Пусть лежит, мало ли что.

— Да уж, юмор у патологоанатомов очень… специфический, — заметила Лена.

— Не то слово, — хмыкнул я.

Я закончил с бумажной работой и начал приём. И первый же пациент оказался очень странным.

К нам в кабинет зашла девушка, полностью укутанная в тёмную одежду. Её лицо полностью было скрыто, на голову надет капюшон, руки в перчатках. Так, это что за маскарад?

— Добрый день, — тихо поздоровалась она. — А у вас можно закрыть жалюзи от солнца?

— У нас нет жалюзи, — отозвался я. — У вас аллергия на солнце?

— Нет, — отозвалась та. — Но оно меня убьёт. Солнечный свет для меня смертелен.

В голове сразу же начали появляться диагнозы…

— Потому что я вампир, — добавила она.

Чего, блин⁈