Глава 18

Виталий тяжело поднимался по лестнице, шаркая ногами, будто вес его негодования с каждой ступенью только увеличивался. Он был из тех людей, у которых за спиной хлопают двери, и сейчас дом содрогался от его присутствия.

Амина услышала шаги, но не вздрогнула. Она стояла у кровати, аккуратно протирая струны мягкой тканью и уже почти закрывала футляр, когда дверь распахнулась.

— Ты почему не встретила меня? — набросился он с порога. — Почему мать моя на тебя жалуется? Опять, Амина?!

Женщина медленно выпрямилась, повернулась к нему и спокойно ответила:

— Может, ей стоит хотя бы попытаться стать желанным гостем в этом доме, а не хозяйкой с диктаторскими замашками. Тогда и жалоб будет меньше.

— Ты что себе позволяешь? — глаза Виталия налились злостью. — Ты совсем уже с катушек съехала? Сначала ночи неизвестно где проводишь, теперь музыку тут разводишь! Прыгаешь по койкам, как...

— Свечку держал, Виталик? — с ядовитым спокойствием перебила его Амина, поднимая одну бровь. — Ты там был? Видел? Или твоя мамочка тебе рассказала?

Он зарычал. Настоящий рывок зверя — без слов, без раздумий. В одно движение выхватил из её рук футляр, щёлкнул защёлки, рванул крышку и вытащил скрипку. Амина вскрикнула, но было поздно. Глухой хруст, треск дерева, звон порвавшихся струн.

Раз. Он ударил скрипку об угол стола.

Два. О пол.

Три. По ножке стула, и под ногами рассыпались щепки.

Амина не пошевелилась. Только смотрела. Как будто не верила. Как будто находилась вне времени, в каком-то параллельном, холодном и тихом измерении. Глаза ее постепенно стекленели, и ни один мускул не дрогнул.

— Ты... сумасшедший, — тихо сказала она.

Виталий тяжело дышал, держа в руках то, что осталось от её скрипки — её детства, её жизни, её голоса.

Амина медленно опустилась на кровать, не спуская с него взгляда. В голове пульсировала только одна мысль:

«Как я могла его полюбить? Как могла так ошибиться? И что теперь?.. Что теперь мне делать?..»

А внизу, в своей комнате, Артём поднял глаза от клавиатуры, сжав кулаки. Ему не нужно было видеть, чтобы всё понять — он всё услышал.

Виталий стоял посреди комнаты, широко расставив ноги, вцепившись в развороченный футляр и осколки некогда драгоценной для Амины скрипки. Щеки его пылали, глаза метали молнии, он тяжело дышал, будто только что совершил нечто великое. На лице — мерзкое удовлетворение.

— Вот так-то, — процедил он сквозь зубы. — Может, теперь сообразишь, кто в этом доме главный.

Амина сидела на краю кровати, будто не веря, что это происходит наяву. Скрипка. Её скрипка. Тонкие струны порваны, деко треснуло, гриф — выломан… Музыка, её голос, её прошлое — разбито его руками. Она не плакала. Просто смотрела, как в кино, отстранённо, сдерживая дрожь в пальцах.

Виталий, не замечая этой тишины перед бурей, зашагал по комнате, вышагивая, как на параде.

— А теперь спускайся вниз, накрывай на стол, готовь ужин, как подобает нормальной жене. — Он резко обернулся. — И не забудь про супружеский долг. Мне не игрушка нужна, а баба рядом, верная. Ты должна. Всё, что у тебя есть — от меня. И ты — моя. Я сказал — в спальню потом. По-нормальному. Как жена.

Он двинулся к ней ближе, и вдруг резко, будто для акцента, коротко шлёпнул по щеке. Не сильно. Скорее по самолюбию, чем по лицу. Но этот жест срезонировал в груди Амине, словно отзвуком удара по струне — рвущейся, надорванной, терпящей не первый натиск.

Она медленно подняла глаза.

Холодные. Пронзительные. Ледяные, как утренний иней на стекле. В них не осталось страха — только кристальная ясность, застывшая решимость. И что-то почти жуткое в своей безмолвной силе.

— Я подаю на развод, Виталий.

Сказано было ровно, без надрыва. Без угроз. Почти по-дружески. Но именно в этой спокойной твердости и была суть — рубеж пройден. Возврата нет.

Виталий замер. Его рука застыла в воздухе. Улыбка сползла с губ. В глазах мелькнуло недоумение, как будто он впервые в жизни услышал что-то, что не соответствовало его картине мира.

— Чего?! — сипло выдохнул он.

— Я подаю на развод.

Виталий побагровел на глазах, будто внутри него взорвался котёл с кипятком. Он метался по комнате, как раненый зверь — тяжёлые шаги, стиснутые кулаки, бешеный взгляд.

— Ах вот ты как! Развод?! — взревел он, будто его резанули ножом. — Ты никуда не уйдёшь! Не уйдёшь, поняла?! Я не дам тебе развод!

Амина стояла спокойно, но лицо ее стало чуть бледнее. Она знала — этот человек не умеет проигрывать. Особенно женщине.

— Ты всегда была никем, поняла?! — продолжал Виталий, подступая ближе. — Никакая! Ни готовить нормально, ни вести дом, ни в постели по-человечески! А теперь ещё и перед кобелями хвостом виляешь, как только старый дружок объявился! Подстилка!

— Замолчи, Виталий, — сказала Амина. — Не позорь сам себя.

— Я тебе сейчас покажу позор! — прорычал он, поднимая руку.

И тогда Амина вскрикнула. Рефлекторно. Не от боли — удара ещё не было — а от страха, от нависшей над ней угрозы. Она прикрыла лицо руками, как ребёнок, привыкший защищаться от чего-то неизбежного.

Но удара не последовало.

Глухой, быстрый топот — и между ними встал Артём. Парень вылетел из своей комнаты, словно пуля, и теперь стоял между матерью и отцом, расправив плечи.

— Только попробуй её тронуть, — проговорил он, тяжело дыша. — Я вызову полицию. Я тебя посажу. Слышишь?!

— Ты мне угрожаешь?! — взревел Виталий. — Собственный сын?!

— Я защищаю маму, — сказал Артём, не двигаясь. — Потому что ты не отец. Ты... тиран. И я тебе больше не боюсь.

Амина медленно опустила руки от лица. В глазах — слёзы. Но не страха. А облегчения. Гордости.

Она больше не была одна.