Глава 26.

* Илья *

У меня в голове не просто щёлкает, там детонирует.

Весь мой хвалёный контроль, вся выдержка, которую я годами вбивал себе под кожу, разлетается в труху за долю секунды.

И это не метафора, а реальный физический удар, от которого в ушах мгновенно вскипает белый шум, а перед глазами плывёт кровавая пелена.

Стою как придурок посреди этого женского трёпа и мазюлек, и чувствую, как пол уходит из-под ног.

– Твой сын…

С каким-то мазохистским упорством, верю ей. Потому что Тома не будет играть такими вещами. Она может ненавидеть, может презирать, может стереть меня в порошок своим игнором, но она не станет бросаться такими словами ради дешёвого эффекта.

А если это правда, то значит, всё, чем я жил эти годы, вся моя «новая жизнь», все мои попытки забыться — это один сплошной, тотальный самообман.

Значит, пока я там зализывал раны, здесь рос человек. Мой человек. А я в это время помыл машину и пришёл «закрывать вопросы». Идиот.

Срываюсь с места. Мне сейчас плевать на весь мир вокруг.

Догоняю Тому в два широких шага, почти врезаясь в её спину, и хватаю за плечо. Не грубо, но так, что не вырвешься. Разворачиваю к себе, и мне плевать, что сейчас на нас смотрит весь салон.

– Повтори, – выдыхаю я ей прямо в лицо.

Замерла, смотрит на меня с тем самым лёгким, едва уловимым пренебрежением, от которого у любого другого мужика давно бы сдали нервы.

Глаза лисьи, хитрые, прищуренные так, будто она видит меня насквозь.

И в этот момент я, вместо того чтобы злиться, чувствую, как внутри против воли поднимается всё то, что я годами забивал в самый дальний угол своей памяти.

Это не просто раздражение — это какое-то дикое, первобытное желание прижать её к себе...

Потому что, глядя на неё такую повзрослевшую, ставшую ещё более острой и недосягаемой, я понимаю, что ни одна баба и рядом не стояла с этой живой, ядовитой и чертовски красивой женщиной, которую я, как последний идиот, умудрился потерять.

Я смотрю на её губы, на этот изгиб бровей, и в груди сворачивается тугой узел из злости на самого себя и какой-то больной, выжженной дотла любви, которая, оказывается, никуда не делась. Она просто ждала своего часа, чтобы вцепиться мне в глотку именно сейчас...

Во взгляде Томы столько арктического спокойствия в этот момент, что меня начинает потряхивать от этого контраста: у меня внутри ядерный реактор пошёл вразнос, а она бровью не ведёт, словно мы обсуждаем марку шампуня на полке.

– Тома, – выдыхаю ее имя, стараясь вложить в это столько эмоций, чтобы она поняла, что шутки кончились.

– Что именно из сказанного вызвало у тебя такие трудности с восприятием? – спрашивает она, и в её голосе ни капли сочувствия к моему состоянию. –

– То, что ты только что выдала, – цежу я сквозь зубы, чувствуя, как на скулах перекатываются желваки.

Тома смотрит на меня секунду. Другую. Изучает, как энтомолог пришпиленное к картонке насекомое. А потом выдаёт, буднично и без малейшего нажима:

– Я сказала, что твой сын тебе машину облевал. Рябиной. Тебе повторить ещё раз или с первого раза дошло, что «дикий ребёнок», о котором вещала твоя подружка, имеет к тебе самое прямое, генетическое отношение?

Я моргаю. Раз. Два. Нет, не показалось.

Мозг лихорадочно пытается выстроить хоть какую-то защиту, найти лазейку, сказать себе, что это просто злая шутка, бабская месть, способ побольнее щелкнуть по носу. Но правда в том, что в её глазах та самая железобетонная уверенность, против которой не попрёшь.

Я резко выдыхаю, чувствуя, как в груди становится тесно.

– Нет… – бормочу я, скорее самому себе, чем ей. – Нет, подожди… так не бывает. Чтобы вот так…

В голове начинает бешено, со скрипом, проворачиваться старая ржавая шестерёнка памяти. Даты. Сроки.

С силой сжимаю виски пальцами.

– Как? – выдыхаю я, и в этом вопросе вся моя беспомощность. – Тома, как так получилось, что я узнаю об этом посреди твоего салона, спустя столько лет?

Она пожимает плечами. Легко, почти невесомо.

– Господи, Кравцов, ну ты же взрослый мальчик, неужели тебе нужно объяснять биологию? Обычно всё происходит по классической схеме: люди встречаются, спят, потом расходятся в разные стороны, а потом — сюрприз! — рождаются дети. Удивительно, правда?

Эта её ирония, этот холодный сарказм выбешивают меня сильнее, чем если бы она набросилась на меня с кулаками.

– Почему ты мне ничего не сказала?! – мой голос поднимается сам собой, перекрывая гул фенов. – Почему ты молчала все эти годы, пока я… пока я не знал?!

Она чуть склоняет голову набок, и в её глазах я вижу не вину, а такую бездонную, выстраданную пустоту, что мне хочется зажмуриться.

– А как я должна была это сделать, Илюш? – спрашивает она вкрадчиво, и от этого «Илюш» меня окончательно ведёт. – Писать на деревню дедушке, когда ты заблокировал меня везде, где только можно? Или, может, мне нужно было оббивать пороги твоих новых баб и искать тебя в объятиях очередной куклы, чтобы сообщить радостную новость человеку, который от меня бежал как от чумы? Знаешь, унижаться — это не мой профиль. Я решила, что раз тебе не интересно, как я там выживаю, то и результат нашего «прошлого» тебя волновать не должен.

Слова ее попадают точно в цель. Прямо под дых, туда, где когда-то была совесть. Я стискиваю зубы, понимая, что крыть мне нечем. Я сам выстроил эти стены, сам залил фундамент равнодушием, и теперь эти стены рухнули прямо мне на голову. И самое паршивое, что Тома права в каждом своем слове.

– Ты могла хотя бы дать мне шанс… – начинаю растерянно, но слова застревают в горле, кажутся жалкими и какими-то пластмассовыми на фоне этого ледяного спокойствия.

– Могла что? – перебивает она, и в её голосе столько едкого сарказма, что я буквально физически чувствую, как он разъедает остатки моей выдержки. – Найти тебя через общих знакомых, которые смотрели на меня с жалостью? Или, может, оборвать тебе телефон, когда ты ясно дал понять, что я — это пройденный этап, мешающий твоему «светлому будущему»?

Тома упирается пальцем мне в грудь, точно туда, где под кожей бешено, на износ, колотится сердце. И от этого прикосновения печёт так, будто прижали раскалённый уголёк. Я не шевелюсь, не дышу, просто чувствую этот точечный ожог, который прошивает меня насквозь, выжигая остатки моего хвалёного самообладания.

– Ты сам всё сделал, Илья. Своими руками. Ты исчез из моей жизни так эффектно, что я даже поаплодировать забыла. Закрылся, отрезал всё под корень, чтобы точно ничего не выросло. А теперь ты приходишь сюда и удивляешься, что на пепелище кто-то выжил без твоего высочайшего позволения?

В душе подниматься чёрная злость. И самое паршивое, что мне не на кого её выплеснуть. На неё? Смешно. На ситуацию? Глупо. Остаюсь только я сам, который не заметил, как у него под носом выросла целая жизнь.

– Это ни в какие ворота не лезет, Том… – сбиваюсь, пытаясь осознать масштаб катастрофы. – Скрывать такое… это же... Это ребёнок. Мой ребёнок. Как ты могла просто молчать?!

– Никто ничего не скрывал, Кравцов. Мы просто жили с сыном без тебя. Лечили разбитые коленки, учили буквы. И знаешь что? Мы прекрасно справились без тебя, между прочим.

И вот это хуже всего. Не проклятия, не истерика с битьем посуды, к которой я был бы готов. А эта сухая, безжалостная констатация факта. Ты не был нужен. Ты был лишним элементом в их уравнении, и они решили его без тебя.

– У меня сейчас работа, – продолжает она, оглядывая зал, где люди уже откровенно прислушиваются к нашему разговору. – Ты мешаешь рабочему процессу, Илья. Уходи.

– Мешаю? Ты сейчас серьёзно? У тебя дома сидит мой сын, о котором я узнал пять минут назад, а я тебе мешаю работать?!

Она пожимает плечами, поправляя прядь волос.

– Поздновато ты вспомнил о своем отцовском праве голоса. Раньше надо было просыпаться. Лет на семь с половиной.

– Нам нужно нормально поговорить, чёрт возьми! – я уже не контролирую громкость, и мой голос перекрывает музыку. – Не здесь. Слышишь меня? Сядем и всё обсудим.

– Тебе нужно — ты и жди, – спокойно бросает Тамара, уже разворачиваясь ко мне спиной. – Когда у меня время освободится. Может, через неделю. Может, никогда. Мой график забит плотно.

– Ты сейчас издеваешься?! – я хватаю её за руку, но она резко вырывается.

– Я абсолютно серьёзна. У тебя в своё время не хватило ни мужества прийти и сказать всё в лицо, ни времени, чтобы просто выслушать. Ты бросил меня по телефону, Илья. Одним звонком стёр всё, что между нами было. Теперь у меня тоже своя жизнь, свои правила и свой график. Привыкай.

В горле буквально застревает ком из оправданий, ярости и глухой тоски. Но сейчас не место. Не здесь, под прицелом десятков любопытных глаз.

Резко разворачиваюсь. Иду к выходу, почти не чувствуя под собой ног, словно иду по палубе тонущего корабля. Дверь хлопает за спиной, отсекая шум салона, но не отсекая ту бурю, что бушует внутри.

Дохожу до машины, валюсь на сиденье и с грохотом закрываю дверь. Руки ложатся на руль, пальцы впиваются в кожу. Дышу. Раз. Два. Не получается. Воздух застревает в легких, как колючая проволока.

Я открываю дверь, вываливаюсь обратно на свежий воздух. Делаю один круг вокруг машины, потом второй, пытаясь унять этот колокольный звон в голове. Мысли скачут, как безумные.

– У меня сын… – говорю я вслух, и собственный голос кажется мне чужим.

Останавливаюсь, упираясь руками в капот, и смотрю в пустоту перед собой.

– Был… Нет. Есть.

Слово даётся тяжело, как будто его надо протолкнуть через узкую щель в сознании. Принять. Осознать. Впустить в себя.

– Охренеть… – выдыхаю я в пустоту парковки.

И понимаю, что жизнь только что сделала такой крутой разворот, что все мои прежние проблемы кажутся теперь детским лепетом. Назад уже ничего не откатить. Теперь мне придется не просто «решать вопросы», а заново учиться дышать в мире, где у меня, оказывается, есть продолжение. Которое меня не знает. И, судя по всему, не очень-то и ждёт.