Глава 29.

* Тамара *

Я держалась.

Видит бог, я выжимала из себя последние капли самообладания, превращаясь в кусок гранита.

Всю дорогу до этого чертова ресторана я работала профессиональным слушателем: в машине молчала, как рыба, даже когда он начал вываливать этот свой запоздалый исповедальный мусор про «я тебе всё время врал».

За столом я вообще включила режим идеальной статуи: сидела с каменным лицом, сосредоточенно листала меню, будто от выбора между пастой и ризотто сейчас зависел курс мировой валюты.

Я делала вид, что его слова долетают до меня как шум прибоя. Где-то фоном, не задевая.

Я ведь готовилась к этому разговору. Годами, черт возьми!

Прокручивала его в голове тысячи раз, в самых разных декорациях, с разными словами и финалами. От моих изящных проклятий до его ползания на коленях.

Я была уверена, что бетонная стена возведенная годами, выдержит. Что он выдаст какую-нибудь стандартную мужскую жвачку про «бес попутал», «молодость-глупость» или классическое «я испугался ответственности».

К этому я была готова. Но не к тому, что он вываливает сейчас.

– Я тогда не уехал ни на какую вахту, Том... – его голос звучит негромко, но для меня это как взрыв петарды в пустой бочке.

Я смотрю на него, и внутри начинает что-то закипать. Медленно, как разогретый гудрон.

– ...я врал тебе с самого начала, – продолжает он, и эта его честность спустя восемь лет бесит меня сильнее, чем всё предыдущее молчание. Он говорит так ровно, будто пересказывает сюжет третьесортного сериала, который не имеет к нам никакого отношения. – Я подписал контракт. Поехал... туда.

Он не называет место, не уточняет детали, но мне и не нужно. Я всё понимаю по выражению его глаз.

И, боже, как же мне от этого не легче!

Наоборот, внутри всё сворачивает в узел. Он продолжает бубнить: про ранение, про госпиталь, про то, как лежал там куском мяса и «не хотел меня тянуть за собой в эту яму».

Я сижу, слушаю этот поток «благородства» и чувствую, как пальцы сами сжимаются вокруг тяжелого стакана.

Мне хочется разбить его об этот идеально сервированный стол, чтобы осколки разлетелись к чертям собачьим. Или лучше об голову Кравцова!

Потому что он сидит напротив — такой же мощный, широкий в плечах, живой, мать его! — и на полном серьезе втирает мне, как он меня, оказывается, «берег».

Меня накрывает. Резко, как лавиной.

– Ты это сейчас серьезно, Кравцов? – спрашиваю я так тихо, что сама пугаюсь своего голоса.

Он поднимает на меня взгляд. Тот самый, тяжелый, мужской, полный этой его невыносимой правоты.

– Да.

И вот тут меня окончательно срывает с резьбы. Предохранители горят один за другим.

– Да лучше бы ты бабу себе завел! – выплевываю я ему в лицо, и он замирает, будто я ему пощечину влепила.

А мне уже плевать, я не могу остановиться, меня несет.

– Честно! – я наклоняюсь вперед, почти касаясь его груди, где, как я теперь знаю, бьется его «героическое» сердце. – Завел бы какую-нибудь сопливую девку, спал бы с ней, влюбился... Да что угодно! В этом была бы хоть какая-то правда, хоть какие-то живые человеческие чувства, понятные и ясные! С этим можно было бы бороться, это можно было бы пережить и плюнуть тебе вслед!

Он молчит, только желваки на скулах так ходят, что кажется зубы сейчас в крошку рассыплются.

– А ты что сделал? – продолжаю я, уже не заботясь о том, кто там на нас смотрит. – Ты меня просто вычеркнул! Заранее вычеркнул из уравнения своей жизни! Решил за нас двоих всё, как великий мудрец. Записал меня в слабые, в предательницы, в тех, кто не потянет и сбежит при первой трудности.

– Я не... – пытается он вставить слово, но я перебиваю его жестко, наотмашь.

– Ты не что?! Ты вообще со мной не считался! Ни единой секунды! Ты даже не дал мне выбора, Илья! – голос становится ниже, но в нем сейчас столько яда, что хватит на целый полк. – Ты просто посмотрел на меня и решил: «Она не выдюжит. Она сломается. Она не захочет сидеть у инвалидного кресла». Ты испугался не за меня, ты испугался увидеть в моих глазах жалость, и поэтому просто трусливо стер меня из своей реальности.

Пауза повисает между нами. Смотрю в его глаза и вижу там то самое осознание.

– Ты решил уйти первым, чтобы я не успела уйти сама, – добиваю я его. – Только вот ты ошибся, Кравцов. Ты во всём, черт возьми, ошибся. Ты бросил не «обузу», ты бросил единственного человека, который пошел бы за тобой хоть в ад, хоть в больничную палату. Но тебе ведь было проще остаться «гордым одиночкой», чем быть любимым калекой.

Я выдыхаю, и этот звук больше похож на свист выходящего из котла пара.

– Сидишь тут мне и на полном серьезе, на голубом глазу втираешь мне, как ты меня «берег»?

Я медленно качаю головой, чувствуя, как на губах кривится горькая, ядовитая усмешка.

– Ты сам-то в этот бред веришь?

Илья смотрит на меня, и впервые за весь этот бесконечный, проклятый день в его взгляде уверенность с собственной правоте дает трещину. Там появляется что-то… другое. Какое-то мутное замешательство, как будто я сейчас вскрыла его сейф, а там вместо золотых слитков лежит куча старого, гнилого тряпья.

Я вновь наклоняюсь к нему, вторгаясь в его личное пространство, чтобы он чувствовал мой гнев каждой порой своей кожи.

– Ты не берег меня, Кравцов, – чеканю я приглушенно. – Ты просто технично избавился от проблемы, которая не вписывалась в твой новый образ «трагического героя». Ты просто стер меня, как ластиком с чертежа, потому что так было удобнее тебе.

Внутри у меня всё просто полыхает, выжигая остатки той глупой, наивной девчонки, которая когда-то ждала его звонка.

– Потому что тебе, великому стратегу, было куда проще нарисовать себе картинку, где я «счастлива где-то там», с каким-нибудь удобным и целым мужиком, чем набраться смелости и просто спросить: «Том, ты хочешь быть рядом? Ты потянешь?». Тебе было проще состряпать легенду, чем дать мне право голоса в моей же собственной жизни.

Он молчит. Сидит, вцепившись в стакан, и это его молчание меня просто добивает, втаптывает в грязь сильнее любого вранья.

– Ты что, реально решил, что я настолько тупая, поверхностная и бессердечная дрянь? – я уже почти перехожу на ультразвук, хотя голос всё еще тихий. – Что я бы посмотрела на тебя в той палате, оценила масштаб ущерба и сказала: «Ой, извини, Илюша, ты теперь инвалид, ты мне такой не в кассу, я пошла искать вариант получше»? Ты такого был обо мне мнения все эти восемь лет?

Он резко вскидывает голову, и в глазах на мгновение вспыхивает прежнее пламя.

– Я так никогда не думал!

– Думал! – отрезаю я, не давая ему ни единого шанса на оправдание. – Просто называл это другими, более благородными словами. «Забота», «жертва», «спасение». А на деле — обычный эгоизм и трусость признать, что ты боишься быть слабым в моих глазах.

Пауза затягивается. Она становится долгой. Я медленно откидываюсь на спинку стула, глядя на него в упор, и ловлю себя на мысли, насколько же я сейчас на него зла. Не на то, что он бросил меня по телефону. Не на то, что он восемь лет жил в тени. А на то, что он, черт возьми, всё решил за меня, не оставив мне даже шанса проявить характер.

– Знаешь, что во всей этой истории самое обидное? – спрашиваю я, и в горле встает колючий ком.

Он молчит, ожидая моего ответа.

– Я бы осталась.

Слезы предательски жгут глаза. Тащила бы, карабкалась, улыбалась, но не бросила бы.

И в этот момент я чувствую, как внутри окончательно рвется та самая тонкая ниточка, которая еще связывала меня с тем прошлым.

– Я бы, блин, была рядом. Понимаешь ты это своим контуженным мозгом или нет? Я бы таскала эти чертовы утки, я бы искала врачей, я бы зубами выгрызала твое право ходить, если бы ты просто дал мне войти в ту палату. Я бы любила тебя любым... В кресле, на костылях, да хоть без половины головы!

Он не отвечает. Отводит взгляд, и это хуже всего. Это трусость, Кравцов. Самая настоящая мужская трусость под соусом героизма.

Я лишь горько усмехаюсь.

– Хотя о чем это я… – качаю головой, глядя на его напряженные плечи. – Ты же не дал мне такой возможности. Ты же у нас бог, ты же лучше знаешь, кому и как страдать.

Я провожу рукой по лицу, сдирая с себя эти бесполезные эмоции. Нужно собраться. Потому что сопли соплями, а жизнь катится дальше. Нужно ехать домой, объяснять Стасу куда я пропала после работы и воспитывать сына. Нашего сына, которого ты тоже, Илья, «сберег» от отца.

– И самое интересное во всём этом цирке… – добавляю я уже спокойнее, но с огромной дозой сарказма. – Ты даже на секунду не допустил мысли, что я могла бы справиться со всем этим дерьмом гораздо лучше, чем ты себе там нафантазировал в своем госпитальном бреду.

Я смотрю на него. Долго. Препарирую его взглядом.

– Но тебе же всегда виднее было, да? Ты же у нас главный сценарист. Ну что, Илья, как тебе финал? Нравится?