Глава 31.

Сижу за этим гребаным столом после того, как Тома ушла, и тупо пялюсь в пустоту.

Позицию Томы я уяснил. Целиком, со всеми вытекающими, с мельчайшими деталями и оттенками серого.

Она не просто «злится». Нет. Она обиделась.

Так, как обижаются на предательство, которое невозможно загладить цветами или дорогими побрякушками. И, черт бы меня побрал, она имеет на это полное, стопроцентное право.

Я сам наградил ее этим правом, когда решил поиграть в бога и всё решить за двоих.

Выдыхаю так, будто из меня весь воздух выкачали насосом. Поднимаюсь, швыряю на стол купюру, которая с лихвой перекрывает этот неслучившийся банкет, и выхожу на улицу.

Тут уже заметно похолодало. Город перешел на глухой, приглушенный гул, а фары проносящихся машин режут глаза, как лазеры.

Дохожу до своего внедорожника, открываю дверь, заваливаюсь в кресло и просто сижу. Не завожу мотор. Не включаю музыку. Смотрю прямо перед собой.

И вдруг ловлю себя на мысли, что думаю о… сыне.

Это слово до сих пор ложится на язык как-то криво, непривычно. Но оно уже не чужое. Оно уже пустило корни где-то под ребрами.

Я тянусь на заднее сиденье, шарю рукой в темноте и выуживаю ту самую футболку. С дурацким мультяшным динозавром.

И усмехаюсь. Глупо, по-идиотски, как последний школьник.

– Хотел ведь выкинуть… – бормочу себе под нос, чувствуя, как злость на самого себя понемногу отступает, сменяясь чем-то другим. – Прямо на мойке хотел в урну запихнуть...

Кручу эту тряпицу в руках, провожу пальцем по наклейке с динозавром, которая уже начала чуть-чуть отходить по краям.

– А теперь, походу, в рамку под стекло повешу, – киваю сам себе, и эта мысль уже не кажется мне бредом сумасшедшего. – На самое видное место в кабинете присобачу. Как у великих спортсменов висят майки с автографами после чемпионских матчей.

Уголки губ сами собой тянутся вверх, и я даже не пытаюсь это контролировать.

– Возраст подпишу… точную дату, время… – хмыкаю, представляя эту картину. – Географические координаты места происшествия. Сделаю из этого настоящий артефакт.

Короткий смешок вырывается из груди.

– И буду внукам рассказывать, как их отец мне тачку облевал. Вот прямо с этого мы с ним и начали знакомство. Эффектно, ничего не скажешь. По-мужски.

Да, я мудак. Да, Тома меня ненавидит. Но у меня есть пацан. И за это я еще повоюю.

Я откидываюсь на спинку сиденья и тупо пялюсь в темный потолок внедорожника. В башке наступает какая-то подозрительная тишина. Хаос, который там бурлил последние часы, внезапно оседает. У меня есть сын. Генетика, кровь, продолжение моей паршивой фамилии, называй как хочешь, но этот пацан существует.

А если… а если мы с ним, скажем мягко, не поладим? Если я ему не зайду от слова совсем?

Невольно морщусь, и в воображении тут же рисуется эпическая картина маслом: прихожу я такой красивый, весь из себя успешный и в дорогом пиджаке, встаю перед ним, расправляю плечи и выдаю глубоким басом: «Привет, чемпион, я твой папа. Я тут мимо проезжал, решил зайти на огонек спустя восемь лет».

– Да я бы сам себя в его возрасте…

На секунду замолкаю, глядя на свое отражение в зеркале заднего вида.

– Да нахрен я бы себя послал. Коротко и по адресу.

И киваю сам себе, потому что это будет самая честная и правильная реакция. Без дураков.

Потому что, если включить мозги, кто я для него сейчас?

Какой-то левый дядька с претензиями, который внезапно вылез из небытия, как черт из табакерки, и начал качать права.

У него своя устоявшаяся вселенная, свои привычки, свои пацанские дела, в которых меня не было ни дня. И главное — у него есть мать, которая для него и бог, и царь, и единственный защитник от таких вот «папаш».

Я сжимаю челюсть так, что зубы начинают ныть.

– Ладно… – выдыхаю я, чувствуя, как внутри просыпается азарт охотника. – Значит, пойдем другим путем. Напролом тут нельзя, только всё испоганю.

Пауза затягивается, пока я прокручиваю в голове варианты, стратегии и возможные косяки, которые я наверняка совершу, потому что инструкции к детям мне никто не выдавал. Нужно действовать аккуратно, как на минном поле.

– Надо сначала… – бормочу задумчиво, – понять вообще, чем дышит этот человек. Что он любит, во что играет, о чем мечтает.

Мои пальцы снова сжимают эту маленькую футболку с динозавром, и я непроизвольно усмехаюсь, вспоминая наше с ним знакомство.

– Помимо того, что он явно мастерски умеет ставить свою мамку в неловкое положение и портить экстерьер немецких автомобилей… – хмыкаю и головой качаю. – У него явно есть характер. Весь в меня, судя по всему. Ну что ж, Кравцов-младший, познакомимся поближе.

Юркий, ловкий. На дерево взлетел быстрее, чем я успел рот открыть.

А как он вывернулся из моей руки, когда я попытался его притормозить? И деру дал, только пятки засверкали.

– Спортивный парень, – киваю я сам себе, и в голосе проскальзывает что-то похожее на гордость. – И быстрый, как понос.

Делаю паузу, перебирая детали того мимолетного знакомства, и невольно хмыкаю.

– И наглый. Наглый до невозможности.

Улыбка сама лезет на рожу, абсолютно непроизвольно, вопреки всей паршивости ситуации. В голове щелкает: да он же — это я.

Тот же взгляд, та же манера идти на конфликт с высоко поднятой головой, та же неуправляемая энергия, которая вечно искала приключений на пятую точку.

И она тянула его одна... Мая хрупкая, но сильная Томка...

– Реально классный пацан получился. Мужик растет, – добавляю я совсем тихо, пробуя это слово на вкус.

И вот тут я ловлю себя на том, что улыбаюсь. Идиотски, во все тридцать два, как будто мне снова двадцать, я влюблен по уши и вся жизнь — это сплошное лето без конца и края.

Открываю глаза и смотрю вперед, на залитую огнями дорогу, которая больше не кажется мне тупиковой.

Мать, конечно, просто в осадок выпадет — это я даже к гадалке не пойду, зная её многолетнюю привычку выносить мне мозг на тему «когда уже в этом доме зазвучит детский топот».

Она же Тому всегда не просто любила, она её чуть ли не в святые записывала, так что новости о наличии внука произведут эффект разорвавшейся бомбы в нашем тихом семейном болоте. А то она что-то в последнее время совсем потухла и захворала.

Представляю эту картину маслом: прыгать она будет не просто до потолка, а, пожалуй, пробьёт его головой на радостях, попутно засыпая меня проклятиями за восемь лет молчания.

Прямо вижу, как её лицо, обычно такое строгое, расплывётся в этой восторженной луже эмоций, и она начнёт планировать захват Томиной квартиры с целью тотального закармливания внука пирожками.

Сарказм сарказмом, а мне уже сейчас становится тошно от того, сколько неудобных вопросов мне придётся выслушать, когда она поймёт, что всё это время внук рос где-то под боком, пока я играл в великого и ужасного одинокого волка.

Но, честно говоря, в глубине души мне даже хочется увидеть этот её безумный танец радости, потому что в этом мире должен быть хоть кто-то, кто не хочет меня прибить за содеянное. Что, конечно, не точно...

Она-то прыгать будет, а вот мне потом придётся разгребать последствия этого праздника жизни, пытаясь объяснить двум самым важным женщинам в моей жизни, почему я такой феерический идиот.

Поворачиваю ключ, и двигатель отзывается мягкой, уверенной вибрацией, которая передается мне через руль.

– Если гора не хочет идти к Магомеду, потому что Магомед восемь лет был в глубоком ауте…

Я усмехаюсь, переводя рычаг коробки передач в режим «драйв».

– То Магомед поднимет свою задницу и пойдет сам. Столько, сколько потребуется.

И хрен я отступлю. Хватит с меня этих забегов на длинные дистанции от собственной тени.

Раньше-то я был мастер спорта по пряткам. Мол, посмотрите, какой я благородный мученик, ухожу в закат, чтобы никому не мешать. Но теперь всё, финишная прямая, бежать больше некуда, да и, если честно, вообще не тянет.

Я сыт по горло этой свободой, от которой в глотке комом стоит горечь. За моей спиной — восемь лет абсолютной, звенящей пустоты, которую я сам же и выкопал. Зато впереди… а впереди у меня этот наглый пацан, который на рябине сидит так, будто он там король мира, и его мамка с этими её хитрыми лисьими глазами, в которых сейчас яда больше, чем в кобре, но которые я всё равно узнаю из тысячи.

И я их, блин, добьюсь. Костьми лягу, но заставлю их снова в меня поверить, даже если для этого мне придётся вывернуть себя наизнанку и учиться быть не просто отцом, а нормальным, надёжным мужиком, на которого можно опереться и не ждать, что он свалит в туман при первой же трудности.

Пусть Тома хоть оплюётся своим сарказмом, пусть мелкий строит мне рожи, я теперь вгрызусь в этот шанс мёртвой хваткой.

Потому что если я и в этот раз дам заднюю, то мне проще будет самому себе пулю в лоб пустить, чем ещё восемь лет смотреть на свою кислую физиономию в зеркале. План понятен, цели определены, за работу, Кравцов.