Глава 34.

Всю эту гребаную дорогу до салона я помню кусками, будто кто-то плёнку в проекторе пожевал.

Память выхватывает только то, как я с третьей попытки натягивала джинсы трясущимися руками, пока Стас молча, без единого лишнего слова, совал мне таблетку успокоительного и стакан с водой.

Помню, как в коридор выполз сонный, растрёпанный Ванька, испуганно хлопая глазами, и выдал дежурный вопрос:

– Мам, что случилось-то?..

И как я, даже глазом не моргнув, соврала собственному сыну прямо в лицо:

– Ничего страшного, малыш. Просто на работе проблемы, надо съездить. Спи.

Хотя внутри меня в этот момент уже всё орало благим матом.

Лерка сорвалась с другого конца города моментально. Тут ей надо отдать должное, она у меня та еще овчарка, когда доходит до кризисов. Даже выспрашивать ничего не стала по телефону, только отрезала:

– Я еду. Ваньку оставляйте мне.

Но когда мы со Стасом наконец притормозили у салона, у меня внутри всё не просто оборвалось, там всё заживо выгорело.

Потому что он реально горел.

И это не было лёгким задымлением. Нет. Мой бизнес, мать его, полыхал так, словно его бензином от души залили. Ярко и страшно.

Пламя с каким-то утробным гулом вырывалось из огромных окон, чёрный, жирный дым валил вверх густыми клубами, и в этой копоти тонуло ночное небо.

Ощущение было такое, будто кто-то решил сжечь не просто квадратные метры, залитые краской и лаком, а всю мою жизнь оптом.

Вокруг вовсю мигали синие маячки, разрезая темноту. Три расчета пожарных, скорая на всякий пожарный, наряд полиции.

Половина жителей дома уже высыпала на улицу в халатах, шлепках и пижамах. Эвакуированные жильцы сбились в кучу, переговаривались, испуганно охали, матерились и, естественно, снимали это шоу на свои долбаные телефоны.

Бесплатный контент, вашу мать.

А я стою на асфальте и просто не могу сделать вдох. Это же мой салон. Моё личное, выстраданное детище. Мои восемь лет пахоты без выходных и отпусков.

Тонны бессонных ночей, мои кабальные кредиты, которые я выплачивала, стиснув зубы. Мои девчонки-мастера, которых я по крупицам собирала и учила.

Да я эти стены, которые сейчас превращались в угли, сама лично валиком красила по ночам, потому что на профессиональную бригаду строителей денег тогда тупо не было!

Я делаю невменяемый шаг вперёд, к оцеплению, но Стас моментально ловит меня за локоть. Железная хватка, не вырвешься.

– Нельзя туда. Стой.

– Там же всё… – голос ломается, превращаясь в какой-то сиплый писк. – Там всё, понимаешь?..

Он резко разворачивает меня к себе за плечи, заставляя смотреть прямо на него:

– Тома! Тормози!

Я смотрю в его каменное лицо и за очень долгое время чувствую себя не сильной, независимой бизнес-вумен, которая всё решит, а просто раздавленным ничтожеством, у которого прямо сейчас наглые твари отбирают всё до последнего гроша.

– Там же документы… новые итальянские аппараты… дорогущие материалы на полгода вперед… – шепчу я, чувствуя, как по щекам ползет что-то горячее.

– Сама жива, и это уже хорошо, – жёстко отрезает Стас. – Остальное хлам. Всё решаемо.

Мне хочется заорать ему в лицо, что ни хрена это не решаемо!

Что там ущерба на миллионы, которые мне никто не вернёт! Что страховка, зная наших юристов, не покроет и трети этого ада!

Что у нас запись на два месяца вперёд забита, и клиентки мне телефон оборвут! Что девчонки мои завтра останутся без работы и без куска хлеба!

Но высказать этот крик души я не успеваю. Ко мне сквозь толпу подлетает Верка.

Вид у неё, краше в гроб кладут. Сама в какой-то куртке поверх домашней футболки, волосы растрепаны, руки ходуном ходят.

– Тамара… – выдавливает она и начинает в голос рыдать, утыкаясь мне в плечо.

Я перехватываю её за плечи, встряхивая:

– Вера, тише!

Она судорожно кивает, захлебываясь слезами:

– Я… я уже спать ложилась дома… а потом мне из охраны набрали, сказали, дым валит… Господи, за что?!

Она снова заходится в хрипом всхлипе. Я прижимаю ледяную ладонь ко лбу, чувствуя, как в голове шумит так, будто я стою под турбиной самолёта.

Этот кошмар тушат почти час. Самый длинный час в моей никчемной жизни. Я тупо стою на одном месте и со стороны наблюдаю, как из выбитых окон валит едкий серый дым, как пожарные в тяжелой экипировке с топорами заходят внутрь моего вчера еще идеального ресепшена, как тонны воды льются на мебель.

Когда пламя наконец сбивают, то, что осталось от помещения, выглядит… Мёртвым.

Чёрным, обугленным, изуродованным скелетом. Обгоревшая, перекошенная вывеска сиротливо болтается на одном болте, окна лопнули, а этот тошнотворный запах гари и жженого пластика, кажется, уже навечно въелся мне под кожу и в волосы.

Я стою в полном оцепенении, пока ко мне, тяжело стуча берцами, подходит мужчина в форме. Лицо уставшее, циничное. Для него это просто очередной ночной выезд.

Начинает засыпать меня стандартными, сухими вопросами из протокола:

– Есть ли у вас явные враги? Конкуренты? Угрожали в последнее время? Были ли конфликты с субарендаторами или клиентами?

Я отвечаю на автопилоте, даже не прислушиваясь к собственному голосу:

– Нет. Не знаю. Я понятия не имею.

И это, блин, чистая правда! Потому что кто в здравом уме пойдёт на откровенную уголовку ради бабских терок?!

Кому вообще могло прийти в голову сжигать нахрен салон красоты в спальном районе?! Конкуренция? Да ладно, мы не в девяностых.

– Камеры наружного наблюдения у вас на фасаде были? Рабочие? – монотонно продолжает мужчина. – Да… две штуки. На облако всё пишется.

Он многозначительно кивает, что-то помечая в своем планшете:

– Ну, значит, долго искать не придется. Предварительно у нас тут чистый поджог.

У меня внутри всё окончательно покрывается инеем.

– Что?.. Вы уверены?

– На резервной записи с соседнего магазина четко видно мужчину. Чёрная толстовка, глубокий капюшон, лицо закрыто. Подошел со стороны двора, что-то сделал у вашего служебного входа, там сразу и полыхнуло. Бутылка с зажигательной смесью, скорее всего.

Стас рядом сплевывает на асфальт. Я чувствую, как его плечо каменеет.

– Запись с этих камер прямо сейчас можно посмотреть? Хотя бы силуэт глянуть? – жестко спрашивает он.

– Позже. Всё изымем, оформим, тогда и посмотрите в отделе, – бурчит мужчина, продолжая что-то строчить.

А я просто стою. И отказываюсь понимать происходящее. Вообще.

Пространство вокруг меня будто схлопнулось, звуки стали ватными, мир вокруг за секунду превратился в какую-то чужую, агрессивную реальность, где меня планомерно уничтожают.

Пока Вера вдруг не хватает меня за руку с такой силой, что чуть ногтями кожу не протыкает.

– Тома… Посмотри… – шепчет она.

Я поворачиваюсь к ней. У Верки лицо стало белым, как мел, а губы трясутся так, будто у неё начался припадок.

– Что там еще? Говори толком.

Она молча, со страхом в глазах, сует мне под нос экран своего смартфона:

– Посмотри. Это Ксюша. Прямо сейчас выложила.

На экране ярким пятном горит свежая сторис Ксении. Я узнаю этот пафосный антураж сразу. Тот же выставленный кольцевой свет в салоне её дорогого авто, те же перекачанные гиалуронкой губы, те же брезгливые интонации королевы мира, снизошедшей до челяди.

Она сидит на кожаном сиденье своего мерса и откровенно улыбается в камеру.

– Какая досада-а-а… – театрально тянет эта тварь с мерзкой, торжествующей ухмылкой, поправляя локон. – Нет, ну правда, девочки. Так всегда бывает, когда какая-то местечковая выскочка слишком громко пытается хайпиться на чужом честном имени и прыгнуть выше своей головы…

Она делает эффектную паузу, глядя в объектив с нескрываемым злорадством, и добивает:

– В общем… салон этой бабы базарной… сгорел. Туда ему и дорога. Карма она такая.

У меня руки леденеют до такой степени, что я перестаю их чувствовать. Я тупо смотрю на верхнюю строчку экрана, где указано время публикации сторис.

Пять минут назад. Пять. Гребаных. Минут.

Поднимаю глаза на Веру. Та с трудом сглатывает вязкую слюну и шепчет, озвучивая мою собственную, самую страшную мысль:

– Том… В городских пабликах новостей еще нет. Пожар тушить только закончили… Откуда… Откуда она могла об этом знать пять минут назад?!