Глава 37.

До дома родителей Ксюши я доезжаю на каком-то автопилоте, даже не замечая, как переключаю передачи и на каких светофорах торможу.

Злость внутри меня уже не кипит, а осела тяжёлым осадком на дне души. Это то самое хреновое состояние, когда орать и махать кулаками уже не хочется, а хочется просто разобраться в ситуации.

Потому что если прямо сейчас выяснится, что моя бывшая хоть каким-то боком причастна к ночному поджогу, то дальше для неё всё будет очень плохо. И никакой папочка её из этой ямы уже не вытащит, потому что тут я встану на дыбы.

На территорию меня впускают сразу. Охрана на воротах знает мою машину.

Ксюши как-то на улице не наблюдается. Что ж. Мы не гордые. Зайдем лично.

Открывает мне их помощница по дому. Я едва успеваю скинуть кроссовки, как из дверей кабинета появляется хозяин дома.

– О, Илья! – искренне удивляется он, окинув меня беглым взглядом. – Какими судьбами в такую рань? А мы тебя, вообще-то, ближе к вечеру ждали. Ксюха вон с утра сама не своя, заперлась в комнате.

Я сдержанно киваю, мысленно усмехаясь. Ну конечно, кто бы сомневался. Уже успела прибежать под родительское крылышко и наябедничать, выставив себя безвинной жертвой моего внезапного психоза.

– Нам поговорить надо с ней. Очень серьёзно. И прямо сейчас, – говорю я, глядя ему прямо в глаза.

Он сразу хмурится, и благодушная маска с его лица слетает за долю секунды. Мужики его уровня такие вещи, когда пахнет разборками, кожей чувствуют. Он не задаёт лишних вопросов, только кивает головой в нужную сторону:

– Ну, пойдём. Они все на кухне.

Там уже вовсю накрыт завтрак. Мать Ксюши суетится возле кофемашины. Сама Ксюша сидит во главе стола, картинно скрестив руки на груди и поджав свои губы.

Ну прямо оскорблённая до глубины души принцесса, которой недодали должного почтения. Смотрю на неё, и меня аж передёргивает от этого. И как я раньше этого не замечал?..

Останавливаюсь у самого входа, даже не собираясь проходить дальше и уж тем более садиться за их семейный стол. Кусок в горло не лезет после всех новостей.

Отец Ксюши, не замечая моего настроя, обходит меня, по-хозяйски выдвигает массивный стул и указывает на него рукой:

– Ну, раз уж все в сборе, давай присаживайся. Уже наконец решим этот ваш затянувшийся вопрос со свадьбой, расставим все точки над «и», пока вы тут опять на ровном месте не переругались и не разбежались. Нам предстоит много чего спланировать.

Ксюша демонстративно дергает подбородком и отворачивается к окну, мол, видеть меня не хочет. Я так-то тоже желанием не горю.

Всё, хорош. Баста. Юлить, подбирать обтекаемые формулировки и пытаться как-то помягче размазать кашу по тарелке я не буду. Хватит с меня этой мыльной оперы, лимит терпения исчерпан.

– Свадьбы не будет, – выдаю спокойно и безразлично.

Сергей Викторович замирает с недонесенной до рта вилкой и медленно моргает, пытаясь переварить услышанное. Мать Ксюши с каким-то обреченным видом опускает чашку на столешницу, едва не проливая кофе.

А сама Ксюха резко поворачивается ко мне и в её глазах вспыхивает лютая ненависть.

– Что ты сейчас сказал? – переспрашивает она сипло.

Я даже не смотрю на неё. Перевожу взгляд прямо на её отца. Мужик мужика должен понять быстрее, без этих бабских истерик.

– Я не женюсь на вашей дочери, Сергей Викторович. Вопрос закрыт окончательно и бесповоротно.

Я даю им секунду вдохнуть, а потом добиваю, чтобы у них вообще никаких иллюзий не осталось на мой счет:

– У меня есть сын.

Мать Ксюши тихонько охает, прижимая ладонь ко рту.

– Это долгая история, в детали которой я вас посвящать не намерен, – продолжаю я холодно. – Восемь лет назад я оставил в родном городе женщину, к которой у меня до сих пор, как выяснилось, куча невыясненных вопросов и которая мне, мягко говоря, очень сильно не безразлична. И вот вчера я узнал, что она тогда была от меня беременна. Родила и в одиночку воспитала пацана. Моего пацана. Для меня это не пустой звук, это сейчас самое важное, что вообще есть в моей жизни, и я собираюсь по полной программе в этой их жизни участвовать. Поэтому никакие свадьбы, никакие чужие амбиции и совместные планы на будущее меня сейчас не интересуют от слова «совсем».

Вот теперь на кухне наступает настоящий паралич. Замолкают все.

Ксюшина мать смотрит на меня так, будто у меня на лбу третья рука выросла, а её отец медленно откладывает приборы в сторону, и лицо его идет пятнами.

– Ты сейчас это на полном серьезе мне тут эту херню несешь? – медленно, с расстановкой спрашивает он.

– Более чем, – отрезаю я, даже не поведя бровью. – Я похож на человека, который шутить сюда приехал в восемь утра?

Ксюша с грохотом вскакивает со стула, так что тот едва не отлетает к стене, и истерично визжит, тыча в меня пальцем:

– Да пошёл ты ко всем чертям, Кравцов! Слышишь меня?! Да кто ты вообще такой, чтоб со мной так поступать?! Неудачник хренов! Я ему сопли подтирала, с пониманием к его загонам относилась, терпела всё это дерьмо! Ты же по башке инвалид, Кравцов, ясно тебе?! И ты решил меня. Меня! На какую-то облезлую курицу променять?! Родила она ему, надо же, какое достижение! Да для этого много ума не надо!

Она задыхается от собственной злости, из глаз брызжут злые слезы, но её уже не остановить, несет по кочкам:

– А я тебя люблю! Понимаешь ты это своей пустой башкой или нет?! И принимала тебя любым. Со всеми твоими протезами и контузиями! Да я бы и сопляка твоего встретила как родного, слова бы не сказала! Только ты, как эту мымру привокзальную увидел, так за секунду, легко вычеркнул меня из своей жизни! Как мусор выбросил! Подставил! Я же уже подругам сказала, подписчикам! Да ты просто меня на всю страну унизил!

Я даже ухом не веду в её сторону, продолжая держать тяжелый взгляд тестя. На крики этой куклы мне сейчас плевать с высокой колокольни.

– Если всё так, как ты говоришь… – Сергей Викторович медленно поднимается из-за стола, упираясь тяжелыми кулаками в скатерть, – то какого, мать твою, хрена ты вообще сюда припёрся? Зачем порог моего дома переступил, если тебе здесь ничего не нужно? Чтобы просто передо мной отчитаться?

И вот тут я наконец, с холодной усмешкой перевожу свой взгляд прямо на его бледную, трясущуюся от злости дочь.

– Потому что ваша дорогая доченька умудрилась этой ночью учудить такую херню, после которой нормальные люди вообще-то сухари сушат и в тюрьму садятся на вполне приличный срок, – вываливаю я.

– Это неправда! Всё он врёт! Папочка, это чистой воды клевета и бред, я вообще ни при чём! – мгновенно подпрыгивает Ксюша.

– Рот закрой.

Голос у её отца звучит негромко, даже как-то буднично, но Ксюша тут же давится собственным криком и моментально осекается. Правда, хватает её ровно на секунду, после чего она снова начинает свою волынку, нагло глядя отцу в глаза:

– Пап, ну ты чего, серьёзно его слушаешь?! Он же специально этот бред несёт, чтобы перевалить с больной головы на здоровую! Эта его бывшая нищебродка, выскочка эта привокзальная, она сама…

Но договорить она не успевает. Потому что Сергей Викторович резко грохает тяжеленным кулачищем по столу с такой дури, что посуда испуганно звякает.

Ксюша от этого звука моментально сдувается. Вся спесь с неё слетает к чертям. Её мать на другом конце стола просто прикрывает глаза ладонью. Медленно, устало, с тем самым выражением лица, с которым обычно смотрят на неизлечимо больного родственника, который опять сорвался в крутое пике.

– В комнату пошла, – бросает отец Ксюши, даже не глядя в её сторону.

– Пап, ну пожалуйста, выслушай меня, он же… – пытается заканючить Ксюха, включая режим обиженного ребенка.

– Я кому сказал, пошла в свою комнату?! Вон отсюда!

Ксюша судорожно сгребает со стола свой телефон и смотрит так, что если бы взглядом можно было резать, от меня бы сейчас только фарш остался. После чего она уносится прочь, напоследок от души грохнув массивной дверью.

Сергей Викторович провожает её тяжелым взглядом, подходит к шкафчику и берет из него графин. А потом медленно, как-то совсем по-стариковски тяжело опускается обратно на свой стул.

Поправляет манжеты рубашки, не торопясь наливает себе почти до краев полную чашку настойки и выпивает это залпом, даже не поморщившись.

Я стою неподвижно, засунув руки в карманы брюк, и молчу. Жду.

Он тоже берет гроссмейстерскую паузу, крутя в пальцах пустую чашку и глядя куда-то в пространство перед собой.

Наконец мужик тяжело, шумно выдыхает через нос, поднимает на меня свои выцветшие, но всё еще опасные глаза и спрашивает прямо:

– Выкладывай. Что она опять натворила?

Я коротко, без лишних соплей и художественных союзов, вываливаю ему всё. Начиная с этих её ядовитых прямых эфиров, где она грязью поливала чужой бизнес и заканчивая сегодняшним ночным кошмаром, когда салон Томы спалили к чертям собачьим.

Ничего не приукрашиваю и не сгущаю краски.

Он слушает меня не перебивая, молча, только лицо его с каждой секундой становится всё мрачнее.

– Я готов полностью решить эту ситуацию деньгами, – роняет он наконец, глядя куда-то мимо меня. – Если понадобится… в полном объёме. Помочь, восстановить, компенсировать весь этот грёбаный ущерб до копейки. Сколько там нужно? Миллион, три, пять? Сверху накину, сколько скажешь. Только бы эту тему в прессу не сливали и её имя нигде не фигурировало. Чтобы не раздували, понял?

Он делает короткую паузу, и в его глазах на секунду мелькает такая усталость, что мне на миг даже становится его чисто по-человечески жаль.

– Потому что эта дура уже второй раз мне всю жизнь и карьеру под угрозу ставит, – выплевывает он.

– Что значит, второй?

Сергей Викторович зло усмехается, качая головой. Он резко, всем корпусом разворачивается к своей молчащей жене, которая до этого тихо сидела у не отсвечивала:

– Это всё твоё воспитание, Наташа! Всё из-за тебя! Растила принцессу! На, получай!

– Моё?! – тут же вспыхивает она, и вся её интеллигентная маска слетает. – Ты сейчас на меня это решил свалить, Серёжа?!

– Да, твоё! Чисто твоя заслуга! Всю жизнь ей дула в жопу, ни в чём отказа она не знала, любые капризы по первому писку выполнялись! Вот и выросло то, что выросло. Безмозглая, эгоистичная тварь, которая краёв вообще не видит!

– А ты дома бывал вообще, чтоб меня попрекать?! – рявкает она в ответ, подскакивая со стула. – Ты всю жизнь только деньги свои зарабатывал, карьеру строил да секретарш менял на помоложе! Воспитывал дочь раз в месяц по телефону, дежурными фразами! А теперь я у тебя виновата?!

– Не начинай, Наташа. Замолчи, – глухо осаживает её муж, у которого на шее уже в палец толщиной вены вздулись.

– Нет, это ты не начинай! Сил моих больше нет это всё терпеть!

Она вылетает из кухни тоже громко хлопнув дверью.

Сергей Викторович молча смотрит ей вслед, тяжело дыша, а потом устало качает головой.

– Спелись, блядь, две змеи на мою голову… – бормочет он себе под нос.

Вдруг он резко прерывается, кривится от внезапной боли и с силой проводит широкой ладонью по левой стороне груди, прямо поверх рубахи. Морщится.

Судорожно расстегивает верхние пуговицы рубахи. Молчит пару секунда, а потом тихо произносит:

– Ксюха тогда ещё в выпускном классе училась. В одиннадцатом. Семнадцать лет ей было, кобыле.

Я весь подбираюсь внутри, моментально насторожившись. Понимаю, что сейчас из этого шкафа полезут такие породистые скелеты, от которых у любого следователя глаза на лоб полезут.

Сергей Викторович снова тянется к графину, плещет себе на донышко ещё немного, но уже не пьёт. Просто сидит, опершись локтями о стол, и задумчиво крутит чашку пальцах.

– Девчонку к ним в гимназию посреди года перевели. Новенькую какую-то, – продолжает он, и на его губах появляется невеселая, горькая усмешка. – Красивая была, девка, яркая. И умная. Круглая отличница. У неё родители по контракту из какого-то региона переехали, вот она последние полгода перед выпуском и училась вместе с ними в одном классе.

Я молчу, не перебиваю.

– Ну и понравилась эта новенькая одному пацану из их же компании. Мажору какому-то, сынку местного депутата.

Мужик тяжело сглатывает, и у него на скулах опять начинают ходить желваки.

– Который до этого к нашей Ксюше заглядывал, и на которого она уже свои планы имела. Короче, этот малолетний придурок переключился на новенькую, а мою принцессу это задело. Я когда узнал про эти их тёрки, думал, ну, обычные подростковые разборки, гормоны играют. Пошумят и перебесятся, делов-то. Господи, да сколько ещё у неё этих парней в жизни будет, и любви этой их великой, сопливой…

Он качает головой с каким-то запоздалым сожалением, что становится понятно, что тогда, несколько лет назад, он совершил самую главную ошибку в своей жизни, просто отмахнувшись от проблемы.

– Не перебесилась, Илья. Ни хера она не перебесилась. Упёрлась рогом, как ослица. С катушек съехала напрочь от того, что кто-то посмел забрать то, что она считала своей личной собственностью. И в итоге... Мне из дежурной части ночью позвонили. Напрямую начальник управления набрал, которого я по баням таскал. Эта дура… она подкараулила ту девчонку в подворотне после каких-то там дополнительных занятий. Когда та одна домой шла. И плеснула ей прямо в лицо электролитом. Кислотой из бутылки.

У меня внутри в эту секунду всё просто покрывается ледяной коркой. В голове моментально вспыхивает образ Ксюши. Твою мать, да она реально конченая. Психопатка со справкой, которую вместо дурки папа на мерседесе катал.

– Что?..

– Промахнулась она. Слава богу, девчонка среагировать успела, рукой закрылась и отшатнулась. Основной удар на куртку пришёлся. Только ухо ей зацепило. Волосы сожгло. Немного шею и плечо опалило. Короче, инвалидом не осталась, но шрамы там на всю жизнь, и пластику ей потом хрен знает сколько делали. Я тогда столько бабла вбухал в это дело, Кравцов… Ты себе даже представить не можешь эту сумму. Такие связи на самом верху поднял, таких прокурорских на уши поставил, чтоб дело замяли, формулировки переписали на хулиганку и до суда не довели. Семье той девчонки квартиру трехкомнатную купил и бизнес отцу оплатил, только чтоб они заявление забрали и из города уехали подальше.

Сергей Викторович устало закрывает глаза.

– Думал, дурак старый, что для Ксюхи это уроком на всю оставшуюся жизнь будет. Что она обосрётся от страха, поймёт, у какого края стояла, и за ум возьмётся. Надеялся, что до неё дойдёт, что бабки бабками, но есть черта, за которой начинается зона. А у нее мозгов как не было, так и нет. Натуральная уголовница выросла, которой просто до поры до времени всё с рук сходило... Не умеет девка проигрывать. Вообще. С детства этот дефект. Если что-то пошло не по её сценарию, у неё в башке просто предохранители выбивает, и включается режим тотального уничтожения.

– Я заметил, – вставляю я свои пять копеек.

– Да ни хера ты не заметил, – Сергей Викторович смотрит на меня до пугающего серьёзно. – Ты до сих пор видел перед собой просто капризную, зажравшуюся девицу, которая устраивает тебе дешёвые сцены ревности и бьёт посуду в ресторанах. А я своими собственными глазами видел семнадцатилетнюю девчонку, которая три недели… изо дня в день, методично следила за той своей несчастной одноклассницей. Ксюха наизусть знала всё её расписание уроков, до минуты выучила маршрут от школы до дома, знала все подворотни, где та ходит, высчитала, где нет камер наблюдения. Понимаешь, к чему я клоню? Это не спонтанная истерика была. И сейчас... Поджог коммерческого объекта, где могли пострадать люди — это тебе не интернет, не глупые комментарии и не бабский хайп в соцсетях, за который можно извиниться на камеру. Это чистая уголовка, Илья. Тяжёлая статья. И если её фамилия всплывёт в материалах дела, меня закопают вместе с ней.

Он снова, уже как-то совсем судорожно, растирает левую сторону груди широкой ладонью.

Я замечаю этот его жест уже второй раз за последние десять минут, и игнорировать это становится просто опасно. Мужик явно на пределе.

– Сергей Викторович, у вас что, сердце прихватило? – спрашиваю, кивая на его руку. – Таблетки где? Налить воды?

– Да ерунда… нормально всё, – отмахивается он.

Он делает глубокий вдох и переводит на меня взгляд:

– Ладно, хрен со мной. Давай думать, как мы эту ситуацию решать будем? Какие твои предложения?