Глава 39.

Лерка, пользуясь моментом распахивает входную дверь гораздо раньше, чем кто-то из нас троих успевает выдать ещё хотя бы один звук.

– Ну, слава богу, наконец-то! – облегчённый выдыхает она.

В квартиру заходит Стас, шурша массивным пакетом из супермаркета, который он перехватывает поудобнее.

Вид у него вымотанный. Лицо усталое после тяжелейшего рабочего дня, узел галстука небрежно ослаблен и съехал набок, а рукава строгой рубашки закатаны до локтей, обнажая жилистые предплечья.

И всё бы ничего, обычная бытовая картина уставшего мужика, вернувшегося в семью, если бы не одно но.

Цепкий, сканирующий взгляд прямо с порога намертво зацепляется за фигуру Кравцова.

А взгляд Ильи, естественно, тут же, без промедления, врубает ответку и впивается в Стаса. Мужчины...

Этому биологическому виду иногда достаточно каких-то жалких трёх секунд безмолвного спарринга глазами, чтобы полностью считать чужака, взвесить его, оценить потенциальную опасность и мысленно сожрать со всеми потрохами.

В воздухе моментально начинает витать тестостерон, а в помещении становится ощутимо теснее и душнее.

Ванька при этом так и стоит в дверном проходе, наотрез отказываясь уходить в безопасную зону. И продолжает буравить Кравцова взглядом.

– Чё? Воспитывать меня, что ли, пришёл? – вдруг выдаёт сын насупившись.

У меня от этой детской непосредственности сердце делает кульбит в груди. Едва сдерживаюсь, чтобы не схватиться обеими руками за голову.

Илья переводит взгляд со Стаса вниз, на Ваню. И в долю секунды его каменное лицо становится моментально мягким и растерянным.

– Нет, парень, – отвечает он спокойно, хотя я вижу, как у него на шее едва заметно дернулась жилка. – Тебя воспитывать я точно не собирался. Я здесь вообще по другому, сугубо взрослому поводу.

Ванька, разумеется, его дипломатию вертел на одном месте и продолжает демонстративно изучать Кравцова с ног до головы.

Там в этой маленькой голове сейчас намешана опасная смесь из подозрения, глупого вызова и непреодолимого интереса. Это плохая смесь. Очень паршивая и взрывоопасная, учитывая, чья кровь в нём течёт.

– Вань, – максимально быстро и приказным тоном вмешиваюсь я. – Марш к себе в комнату. Всё нормально, никто никого воспитывать не будет. Сейчас взрослые поговорят по делу, и всё.

– Ну опять начинается… вечно вы меня прогоняете, когда самое интересное! – недовольно бурчит сын.

– Я два раза повторять не буду. Живо.

Он картинно закатывает глаза к потолку, точь-в-точь как я сама, когда меня всё достаёт, после чего нехотя разворачивается на пятках и уходит к себе.

Только вот дверь в свою комнату он, конечно же, оставляет демонстративно приоткрытой на пару сантиметров. Ещё бы. Уши там сейчас наверняка уже навострил.

Пользуясь минутной передышкой, я беру на себя роль дипломата в этом эпицентре зарождающегося мордобоя:

– Стас… познакомься, это Илья. Тот самый.

Стас тем временем ставит пакет с продуктами на тумбу, не сводя глаз с гостя.

– Илья… а это Стас, – перевожу я стрелки на Кравцова и специально, с особым удовольствием, добавляю: – Мой мужчина.

На лице Кравцова в этот момент ничего не меняется. Полнейший покерфейс, глухая броня, железобетонная маска уверенного в себе самца, которого хрен чем прошибёшь.

Но почему-то именно в эту секунду мне, на каком-то ментальном уровне кажется, что именно эта моя финальная фраза прилетела ему прямо под дых и понравилась меньше всего.

Стас спокойно, даже как-то лениво кивает.

– Наслышан, – роняет он, и сарказма в его тоне сейчас больше, чем в любой матерной тираде.

– Не могу сказать того же, – сквозь зубы отрывисто выплевывает Илья. И челюсть у него сжимается так, что на скулах аж желваки ходуном ходят.

Да уж... Два барана сошлись на узком мостике, и каждый сейчас изо всех сил пытается доказать, у кого яйца круче и траектория плевка дальше.

– Илья приехал сугубо по делу, по поводу ночного поджога салона, – быстро, почти скороговоркой вмешиваюсь я, пытаясь хоть как-то сбить этот градус соперничества, пока они тут мебель крушить не начали.

Но договорить мне, разумеется, никто из этих хозяев тайги не даёт.

– Виновница этого поджога полностью признала свою вину и готова в полном объёме, до копейки, покрыть абсолютно все расходы на ремонт и закупку нового оборудования, – бесцеремонно вклинивается Кравцов.

– Супер. Раз готова, то пусть расплачивается. Отличная новость, чё. Меньше бумажной волокиты со страховой будет, – легко соглашается Стас.

– Нет. Мне от этой сумасшедшей ничего не надо! Ни копейки у нее не возьму! – тут же вспыхиваю я.

Лицо моментально заливает горячая краска обиды от того, что моё мнение здесь вообще никто в расчёт не берёт.

– Вот этого твоего упорства я, честно говоря, до сих пор не понимаю, – немедленно, с явным раздражением в голосе прилетает ответ от Ильи. – Совершенно не понимаю, Тома. Ты на пепелище сидишь, у тебя долгов выше крыши, а ты тут гордость свою ущемлённую демонстрируешь, как тринадцатилетка.

– А я не понимаю, какого хрена ты вообще…

– Притормози.

– Нет, это ты притормози и послушай меня наконец! Ты мне никто, чтобы…

Я уже на полную мощность открываю рот, чтобы выдать ему такой фитиль для нового раунда нашего бесконечного спора, от которого у него уши должны в трубочку свернуться.

Но в этот самый момент в наш пинг-понг неожиданно и очень веско вмешивается Стас.

– Я правильно сейчас понимаю, – ровно произносит он, разворачиваясь всем корпусом к Кравцову, – что ты приехал сюда исключительно для того, чтобы сообщить нам эти свежие новости по компенсации? Чисто как курьер с хорошим известием? Или... – продолжает Стас, делая крошечную паузу и сужая глаза, – ты собираешься теперь под любым благовидным предлогом часто здесь появляться и путаться у нас под ногами?

Я прямо кожей чувствую, как пространство между ними наливается свинцовой, словно вот-вот рванёт высоковольтный кабель.

– В этой квартире, если ты ещё не сообразил, вообще-то живёт мой родной сын, – тон Кравцова звучит обманчиво ровно. – И отчитываться перед тобой, или спрашивать у кого-то разрешения, когда мне приходить к собственному ребенку, я не собираюсь. Вопросы остались?

Сейчас начнётся...

Вот прямо сейчас здесь начнётся такой грандиозный, кровавый махач, после которого квартиру придётся отмывать неделями, и никто их уже не остановит.

– Пока ты, Илья, где-то очень весело и беззаботно гулял долгие восемь лет, решая свои задачи, – произносит Стас негромко, – именно я всё это время помогал Томе растить её сына.

Илья молчит, вытянувшись в струну.

– Именно я, когда ему исполнилось пять, по выходным до седьмого пота бегал за ним по парку и учил его кататься на двухколёсном велосипеде, пока он собирал все заборы, – продолжает Стас, выдерживая вескую паузу. – Именно я три раза в неделю, несмотря на завалы по работе, возил его через весь город на тренировки по самбо и ждал в коридоре.

Снова пауза, от которой в воздухе аж искры летят.

– И именно я битый час терпеливо объяснял твоему сыну, почему, какими бы ни были обстоятельства, ни в коем случае нельзя врезать однокласснику стулом по голове прямо посреди урока.

Из приоткрытой двери детской тут же доносится звонкое, до глубины души возмущённое: – Да он первый начал! Он у меня телефон отобрал!

Лерка у косяка резко начинает кашлять, давясь воздухом и судорожно пытаясь скрыть неуместный смех. После чего залетает в детскую и там закрывается.

Мужики же застыли друг напротив друга, как два хищника перед прыжком.

– Поэтому да, Илья, давай проясним на берегу, – ровно продолжает Стас. – Моё право голоса в этом доме и в отношении этого конкретного ребёнка ничуть не меньше твоего.

Илья по-прежнему хранит гробовое молчание.

– А если говорить честно и объективно, то, возможно, моего права здесь даже на порядок больше.

Вот теперь уже я своими собственными глазами вижу, как у Кравцова стремительно, наливаясь кровью глаза. Он сейчас похож на гранату с выдернутой чекой.

Но Стас всё ещё феноменально спокоен. Удивительно, просто непробиваемо спокоен. И продолжает:

– Ты восемь лет в упор не видел этого ребёнка, даже не подозревал о его существовании. И сегодня ты первый раз в жизни оказался с ним в одном пространстве, на одной площади. И даже сейчас, зная, что идёшь в дом, где живёт твой сын… ты пришёл с пустыми руками. Без копеечной игрушки. Без дурацкой книжки с картинками. Без футбольного мяча или фруктов. Просто припёрся и ещё пытаешься диктовать свои правила.

Стас чуть склоняет голову набок:

– Что ты вообще, кроме я же батя, знаешь о его привычках, о его страхах, о том, что он любит на завтрак? А вот я знаю о нём абсолютно всё. Потому что я был рядом. Каждый божий день. Все эти долгие годы, пока пацан рос. И на этом простом, железобетонном основании я очень рассчитываю, Илья, что ты впредь будешь относиться ко мне, к моему присутствию здесь и к моим словам с максимальным уважением.

Прямой взгляд. Глаза в глаза.

– А если нет…

– Тогда больше ты в этот дом вообще никогда не придёшь. Ни под каким предлогом, – договариваю эту фразу уже я, делая шаг вперёд и выходя из тени мужиков.

Я не шучу и торговаться не буду.