Глава 40.

* Илья *

Я собственным ушам не верю. Пока этот поток правильных, до тошноты выверенных слов вливается мне прямо в уши.

Стою и смотрю на этого спокойного, уверенного в своей правоте Стаса, такого, вашу мать, идеального со всех сторон, что у меня аж зубы сводит.

И я, взрослый мужик, прошедший кучу дерьма, вынужден молча слушать, как он меня отчитывает. Меня!

Перед бабами, перед моим собственным сыном, который за дверью уши развесил. Читает мне нотации, как какому-то малолетнему сопляку. Как нашкодившему пацану, которого поймали за воровством яблок в соседском саду. И теперь наглядно, на пальцах объясняют, как устроен этот мир и как надо правильно жить.

Внутри меня в ту же секунду вспыхивает и начинает ворочаться раздражение. Замешанное на упрямой, первобытной гордости. Что хочется просто одним хлёстким ударом снести эту его ухоженную физиономию к чертям собачьим.

Потому что кто он вообще такой, чтоб передо мной тут пушить хвост?

Какое он, к черту, имеет право разговаривать со мной этим снисходительным, поучающим тоном, словно он тут единственный вершитель судеб и святой покровитель?

Но хуже всего даже не этот его высокомерный тон и не присутствие Лерки, которая застыла у косяка со злорадной ухмылкой. Самое паршивое, мерзкое и унизительное заключается в том, что где-то очень глубоко внутри. За всеми барьерами моей упрямой гордости, я чётко, с абсолютной ясностью понимаю, что этот мужик прав. Мразь такая, он прав от первого до последнего слова, и крыть мне его козыри сейчас абсолютно нечем.

И вот от этого осознания на душе становится ещё в сто раз паршивее и злее, потому что вместе со злостью во мне начинает прорастать то самое чувство, которое я меньше всего ожидал в себе обнаружить. Благодарность.

Самая настоящая благодарность, от которой хочется выть. Которая костью застревает в горле. Потому что я, глядя на Стаса, умом понимаю: спасибо тебе, мужик, за то, что Ванька вырос нормальным, крепким, дерзким пацаном, а не забитым маменькиным сынком. Спасибо за то, что в самые хреновые моменты кто-то сильный и надёжный был с ними рядом, пока я хрен пойми где мотался. За то, что Тома не осталась один на один с проблемами и копеечными пособиями, не сошла с ума от безысходности. И за то, что его, в конце концов, просто кто-то по-мужски учил жить, подавая правильный пример.

И вот это грёбаное признание собственной неполноценности в роли отца сейчас ломает меня сильнее, чем любой удар под дых. Признать, что чужой мужик сделал за тебя твою работу, оказался надёжнее — это труднее всего на свете.

Сказать всё это вслух, глядя ему в уверенную рожу? Наступить на собственное эго и выдать им всем тут долгожданную явку с повинной?

Да хрен вам всем вдоль матраса, не дождётесь. Моё упрямство родилось раньше меня, так что хрен я перед ним прогнусь, чего бы мне это ни стоило.

Словно через силу, перевожу взгляд с этого холёного праведника прямо на Тому.

«Тогда больше ты в этот дом вообще никогда не придёшь».

Охренеть, до чего же легко, до чего же буднично и пугающе спокойно это у неё прозвучало. Будто речь сейчас шла не обо мне, не о человеке, который когда-то занимал всю её жизнь, а о каком-то навязчивом визитёре, который ошибся дверью и теперь его просто выставляют вон.

Так спокойно, словно мы действительно чужие, случайные люди, которые познакомились пять минут назад в очереди в супермаркете. Будто между нами вообще никогда нихрена не было.

Ни этих сумасшедших ночей, ни общих планов, ни этой бешеной, выворачивающей наизнанку любви, от которой когда-то обоим дышать было трудно. Вообще ничего, чистый лист, пустота и глухой забор.

А потом, прямо вслед за этой ядовитой злостью, меня наотмашь накрывает другая мысль...

Потому что, если отключить на секунду своё грёбаное упрямое эго и посмотреть правде в глаза, я ведь сам когда-то, сделал с ней ровно то же самое. Один в один.

Просто взял и за один день вычеркнул её из своей жизни. Сам. Лично. Собственными руками сломал всё, что мы строили, не дав ей ни единого шанса, ни малейшего права голоса. Просто захлопнул дверь перед её носом.

И пусть у меня тогда у меня были на то самые веские причины, железобетонные аргументы и искреннее, как мне тогда казалось, благородное желание, чтобы она без меня нашла своё нормальное счастье и не угробила свою молодую жизнь рядом со мной, покалеченным и дёрганым…

Но почему-то сейчас, стоя лицом к лицу с этим её нарисованным «счастьем» в закатаных рукавах, выть от бессилия и злости хочется ещё сильнее.

Одно дело, благородно отказываться от любимой женщины в теории, теша своё мужское эго мыслями о собственном высоком жертвенном поступке, и совсем другое, блядь, увидеть на практике, что свято место пусто не бывает.

Что она реально справилась. Что она нашла себе надёжного, правильного мужика, готового за неё и за моего сына зубами чужие глотки рвать. И этот правильный мужик сейчас законно занимает моё место, пока я стою здесь на птичьих правах.

И вот теперь, спустя годы, карма вернулась ко мне таким красивым бумерангом, и я на собственной шкуре получаю ровно то же самое, что когда-то отправил Томе.

Абсолютно зеркальная ситуация. Только почему-то от этого осознания высшей справедливости мне легче не становится ни на каплю...

Голос у меня, на удивление ровным, хотя внутри меня в эту секунду всё полыхает, горит синим пламенем и плавится от злости и бессилия.

– Я услышал вас, – роняю я, глядя куда-то между Стасом и Томой, чтобы не сорваться на банальный мордобой. – Составьте максимально подробную смету ущерба. Забивайте туда всё: строительные материалы, отделку, уцелевшую и сгоревшую мебель, навороченное оборудование, аренду временного помещения, если решите переезжать, и обязательно, упущенную выгоду и потери по клиентской записи на месяцы вперёд. Всё до копейки.

Тома тут же, чисто на автомате, поджимает свои губы в тонкую ниточку. И я по её лицу уже чётко вижу, что сейчас начнётся очередной раунд её любимого упрямства и криков в духе «мне ничего не надо».

Поэтому я просто нагло перерубаю её на полувздохе, продолжая:

– И нет, Тамара, это вообще не обсуждается. Даже рот не открывай.

Она возмущённо вскидывает голову, и в её глазах вспыхивает такое яростное желание меня придушить, что его видно за километры:

– Это очень даже обсуждается, Кравцов! Ты не имеешь права…

– Нет. Перестань уже наконец из-за своей злости на меня отказываться от жизненно нужных тебе сейчас вещей. У тебя и без этого есть ещё миллион способов уколоть меня побольнее, поверь. Пользоваться деньгами психопатки, которая сломала тебе жизнь — это не подачка, это справедливая компенсация. Накажи её рублём.

После чего я замолкаю на секунду, чтобы перевести дух и перешагнуть через собственную гордость.

– И ещё… Я хотел бы… нормально познакомиться с Ваней. Узнать его. Понять, какой он.

Тома в удивлении вскидывает брови вверх. Хотя... Я бы на её месте себе нынешнему тоже ни за что в жизни не поверил после восьми лет тишины.

– Зачем это тебе? – тихо спрашивает она, спокойно и даже как-то устало.

– Пообщаться хочу. Попробовать наладить с ним хоть какие-то человеческие отношения. Мы же с ним, как ни крути, одной крови. Я его отец.

Сам слышу, как топорно это звучит из моих уст. Потому что за всю свою сознательную жизнь никогда не учился говорить такие вещи.

Мне после тяжёлого ранения на костылях заново ходить учиться было в сто раз легче, чем сейчас стоять перед ней и выдавливать из себя эти признания.

А это… Вот этот весь разговор — это страшнее.

Намного страшнее всего, что я видел до этого. И боюсь я здесь вовсе не Томы с её обидами и не этого её правильного Стаса с его железной логикой. Я до усёру боюсь того, что однажды этот дерзкий, похожий на меня пацан посмотрит мне прямо в глаза своим волчьим взглядом и спросить тихо: «Слышь, мужик… а ты где был все эти годы, пока я рос?»

И у меня не будет для него ответа. Никакого нормального, вменяемого ответа. Такого, который бы его устроил и смог оправдать моё грёбаное отсутствие.

Тома очень долго молчит, переводя взгляд с меня на приоткрытую дверь детской, а потом устало, с каким-то надрывом проводит ладонью по лицу.

– Я подумаю, – роняет она.

У меня внутри от этой её фразы всё просто срывается с креплений и летит к чертям собачьим, но я, натренировав годами железную выдержку, даже виду не подаю. Лицо остаётся каменным.

– Хорошо. Буду ждать.

– Я подумаю и сама позвоню тебе, – добавляет она, фактически выставляя меня за дверь.

Я молча киваю. Это ещё не окончательный отказ. Но это и не согласие.

Это самое паршивое, подвешенное состояние. Ожидание приговора, который мне вынесут без права на апелляцию.