Глава 41.

До материнского дома я доезжаю уже глубоко затемно. Торможу машину у обочины и несколько минут просто сижу в салоне, не глуша мотор.

Сколько раз за последние годы я давал себе клятвенные обещания приезжать сюда чаще, хотя бы раз в месяц, просто звонить не набегу между совещаниями, а нормально?

И каждый раз, как назло, находились какие-то сверхважные, неотложные дела, которые казались мне тогда ужасно важными.

А ведь именно мама была всё время рядом. Поддерживала меня и ухаживала за отцом, помогала мне встать на ноги и хоронила отца...

И как только я встал на ноги, сразу побежал по своим делам. Работа, работа, и снова работа. А женщина, которая подарила мне жизнь и посвятила ее добрую часть мне, осталась где-то там. На втором плане.

Человек вообще, если разобраться гениальный мастер по нахождению благовидных оправданий для собственной душевной глухоты.

Только вот матери от всей этой моей веской и уважительной херни ни жарко, ни холодно. Ей просто сына живого увидеть хочется, а не слушать отчёты о моих трудовых подвигах.

Я глушу двигатель, поднимаюсь по ступенькам и чувствую себя не суровым бизнесменом, а нашкодившим пацаном, который пришёл с улицы получать заслуженного ремня.

Входная дверь распахивается почти сразу, стоит мне только ступить на этаж. Походу, она мою машину ещё из окна увидела.

– Илюшка? – мама застывает на пороге, удивлённо и настороженно рассматривая меня. – Господи, ты чего это так поздно, без звонка? Случилось чего?

В сущности она, вообще совсем не изменилась за эти годы. Всё та же невысокая, ладно скроенная, крепкая женщина с неизменной короткой стрижкой и невероятно внимательными, видящими меня насквозь глазами.

Только вот седины на висках за последнее время стало в разы больше, да мелкие морщинки лучиками разбежались от уголков глаз.

По сути моя заслуга. Сыночка-корзиночка, чёрт меня дери, заставляет её всю жизнь волноваться.

– Давай, проходи живее в дом, не стой на сквозняке, – командует она, но стоит мне переступить порог и попасть под свет прихожей, как она сразу, моментально замечает выражение моего лица. – Так... Я не поняла. Что у тебя опять стряслось? На тебе же лица нет.

– Мам, да там такое дело... – начинаю я глухо, пытаясь на ходу расстегнуть куртку.

Но она мне даже договорить не даёт, бесцеремонно перебивая и увлекая за собой по коридору:

– На кухню шагом марш. Быстро. Даже слушать ничего не хочу на голодный желудок. Накормлю тебя сначала нормально, человека из тебя сделаю, а потом уже будешь свои беды да катастрофы рассказывать, никак иначе.

Я невольно, усмехаюсь себе под нос, послушно шагая за ней. Вот за что я всю жизнь до безумия люблю мать, так это за её эту чисто местечковую, бронебойную логику.

Через каких-то десять минут передо мной на столе уже исходит ароматным паром полная тарелка наваристого борща со сметаной, а мама садится прямо напротив, по привычке подперев подбородок ладонью, и замирает. Ждёт.

– Ну. Выкладывай давай, не томи душу.

Я долго молчу, тупо мешая ложкой этот борщ и не зная, с какого бока вообще подступиться к своему рассказу. Потом тяжело, шумно выдыхаю через нос и выдавливаю:

– Мам... Тут такое дело, в общем...

– Илья, не тяни кота за хвост, у меня и так предчувствие весь вечер нехорошее, – жёстко осаживает она меня.

– У меня сын есть. Вот.

На кухне воцаряется тишина. Несколько бесконечных секунд мама просто сидит неподвижно и смотрит на меня в упор и не моргая.

– Что?.. – наконец очень тихо переспрашивает она, словно ослышалась. – Что ты сейчас сказал?

– Сын у меня. Мальчик.

– Ты...

Она судорожно ловит ртом воздух.

– Ты сейчас это мне серьёзно говоришь? Не шутишь же?

Вместо ответа просто киваю, глядя ей прямо в глаза, чтобы она видела, что мне сейчас вообще не до шуток.

– Ему уже восемь лет.

Мама на секунду закрывает глаза, с силой зажмуриваясь, словно пытается переварить эту информацию, а потом открывает их обратно.

– От...

Договаривать эту фразу до конца ей, в принципе, даже не приходится. Ей не надо объяснять, она у меня умная женщина и прекрасно помнит всю мою подноготную.

– От Томы? Да?

– Да. От неё.

Она вдруг резко поднимается со своего стула, шумно отодвигая его в сторону, и быстрыми шагами обходит обеденный стол, направляясь прямиком ко мне.

Я, честно говоря, чисто на старых армейских рефлексах уже группируюсь и вжимаю шею в голову, думая, что сейчас мне прилетит весомый, законный подзатыльник за всё моё многолетнее враньё и косяки.

Но вместо этого мама неожиданно обнимает меня за шею.

– Господи... – шепчет она сдавленно. – Господи, у меня, значит, внук есть... Родной внук уже большой растёт...

Она как-то судорожно, нервно смеётся сквозь подступающие слёзы и тут же, не стесняясь, начинает плакать в голос, утыкаясь лбом мне в затылок.

– Господи, Илюшка, ну как же так-то...

А потом она в секунду отстраняется от меня, лицо её моментально трезвеет, принимает суровый боевой вид, и она со всего размаху отвешивает мне хлёсткий, сочный подзатыльник .

– Ай! Мам, ты чего?! – вскрикиваю я, потирая ушибленное место.

– Того! Заслужил, засранец ты этакий, ещё мало получила твоя дурная башка! – вытирает она слезы тыльной стороной ладони.

– Ну послушай...

– Молчи, я сказала! – перебивает она, и тут же мне прилетает ещё один хороший, увесистый подзатыльник, от которого я едва носом в борщ не втыкаюсь. – Ты совсем, что ли, дурак?! Голова тебе только для того, чтобы шапки носить нужна?!

– Да мам, ну дай сказать...

– Восемь лет! – она уже почти кричит. – Это столько лет у тебя где-то на стороне сын растёт, мой внук кровный, а я, родная бабушка, сижу тут ничего об этом не знаю! Ты как вообще это допустить мог, чудище?!

– Да я сам только об этом узнал, понимаешь ты?! Случайно...

– Не перебивай мать, когда с тобой разговаривают! – рявкает она так, что я невольно затыкаюсь. – Сначала молчком отправился с автоматом наперевес бегать. А теперь ещё и это...

Мать начинает стремительно нарезать круги по кухоне.

– То есть, давай-ка мы с тобой по полочкам всё разложим, сынок, – произносит она, резко оборачиваясь ко мне и всплескивая руками. – Ты все эти долгие годы сох по Томке и убивался так, что на тебя смотреть было тошно? Любил её одну, как проклятый, спать нормально не мог? Ни одну бабу в свою жизнь близко подпустить не мог, потому что все они тебе её одну напоминали?

– Да...

– Но когда ты наконец-то из своего этого военного ада выкарабкался, когда ранения свои залечил, бизнес этот свой дурацкий поднял и крепко на ноги встал… вместо того, чтобы, как нормальный мужик, поехать, разыскать её, упасть в ноги и просто по-человечески поговорить… Вместо всего этого ты себе какую-то, прости господи, Ксюшу нафуфыренную нашёл?! Малолетку эту шкурную из интернета?! Вы только посмотрите на него, а! Личную жизнь он устраивать побежал!

Я тяжело вздыхаю, чувствуя, как лицо наливается пунцовой краской от этого позора:

– Мам, ну хорош, я тебя умоляю… Там всё сложно было, я же думал, что так лучше для неё…

– Что «мам»?! Что ты мне тут заладил «мам» да «мам»?! Ты мне ответь, у тебя в твоей голове хоть одна извилина в тот момент работала? Ты о чём вообще думал, Илья, когда эту куклу к себе в постель тащил и к свадьбе дело вёл, зная, что у тебя сердце в другом месте?!

– Ни о чём я не думал, – бурчу я сквозь зубы, понимая, что оправдываться сейчас — это только ещё больше позориться.

– Вот именно, что ни о чём! Мозгов как у ракушки!

Она наконец прекращает свой марафон по кухне и тяжело опускается обратно на стул напротив меня. Выдыхает устало, словно из неё разом весь запал вышел.

– И теперь… Теперь твой собственный мальчик вырос вообще без тебя. Без твоего участия, без твоего отцовского плеча... Для этого мальчишечки сейчас ты абсолютно чужой, посторонний человек. Понимаешь ты это? Случайный прохожий, дядя с улицы, который внезапно нарисовался на пороге их квартиры.

Я покорно опускаю взгляд в стол.

– Я знаю, – хриплю я.

– И толку от этого, – мама качает головой. – Ты этот кавардак сам заварил, тебе и расхлёбывать.

Она некоторое время молчит, гипнотизируя взглядом остывающий борщ, а потом вдруг протягивает свою руку и крепко берёт меня за ладонь.

– Слушай меня сейчас внимательно, сынок, и мотай себе на ус. Не смей лезть к ним напролом. Не вздумай подарками любовь покупать. Ты не сможешь перечеркнуть и объяснить эти потерянные восемь лет одним единственным, пусть даже самым красивым, мужским разговором.

Она сжимает мои пальцы ещё сильнее:

– Запомни раз и навсегда. Этот маленький мальчик тебе вообще ничего не должен. Ни грамма. Ни своей детской любви, ни малейшего доверия, ни уж тем более слова «папа». Он не обязан тебя любить просто за факт твоего внезапного появления. Как и его мама. Это ты им должен. Всё. Абсолютно всё, что недодал за эти годы, начиная с подгузников и заканчивая поддержкой. И доказывать своё право быть его отцом тебе придётся очень долго, Илюша. Месяцами. А может, и долгими годами.

– Я всё это понимаю, – криво усмехаюсь в ответ. – Ты сама как думаешь? Получится у меня вообще? Не поздно я спохватился?

Она неожиданно тепло улыбается мне.

– Ох, сынок… Если внук мой характером и упрямством пошёл в тебя, то намучаешься ты с ним так, что мало не покажется, всю душу из тебя вытрясет, зеркально за все твои грехи. Если в Томку пошёл, с такой же гордостью и характером, то тоже намучаешься. Вы оба гордые и упрямые.

Она негромко, по-доброму смеётся, качая головой.

– Но это же, как ни крути, мой родной внук, наша кровь. Я баба упрямая, я обязательно его здесь, в этом доме, дождусь.

Она уже, походу, мысленно переключилась в режим полноценной бабушки и начинает вовсю мечтать вслух, глядя в окно:

– Будем вон с ним на речку, на рыбалку ходить по выходным, карасей таскать… Пироги ему буду печь с вишней, как тебе в детстве пекла, пусть растёт богатырь. Слушай, ну ты мне хоть покажешь его? Есть у тебя в твоём этом новомодном телефоне хоть одна его фотография? Какая у него хоть рожица-то?

Я торопливо лезу в карман джинсов, достаю мобильник и судорожно листаю галерею, выискивая единственный снимок, который я успел сделать на камеру, украдкой.

Мама забирает у меня из рук телефон и очень долго смотрит на яркий экран. Проходит минута, две, а она всё глядит, словно пытается запомнить каждую чёрточку этого маленького лица, а потом медленно, совсем осторожно, едва дыша, проводит подушечкой указательного пальца по стеклу, будто гладит пацана по волосам.

– Господи… – шепчет она, и её губы снова начинают подрагивать, а на глаза наворачиваются новые слёзы, которые она даже не пытается вытирать. – Какой же он у нас красивый вырос… Копия твоя в детстве, Илюш, такой же лопоухий и взгляд этот, разбойничий, ни с чем не спутаешь…

Мама поднимает на меня свой взгляд и тихо, с затаённой надеждой произносит:

– Познакомь нас, сынок. Хоть когда-нибудь, как только сможешь, как только Томочка разрешит. Я очень хочу обнять своего родного внучика. Обещаешь?