Глава 40

Адрес, который скинул Булат, оказался именно тем дном, о котором он и говорил. Обычная панелька с облупившимся фасадом, во дворе — пара ржавых качелей и трещины в асфальте, сквозь которые пробивается жирная весенняя трава. Конец мая, в воздухе душный запах цветущей акации и пыли. Я глушу мотор, но из машины не выхожу.

Достаю сигарету, щелкаю зажигалкой. Огонек дрожит. Руки? Нет, это просто нервы на пределе. Я смотрю на окна четвертого этажа. Где-то там, за этими дешевыми занавесками, живёт моя жена.

Чёрт.

Бывшая жена.

В голове грёбаный хаос. Я хочу подняться, выбить эту дверь, прижать её к себе и вытрясти из неё всё, что она копила эти три года на меня. Но пальцы на руле не двигаются. Булат прав — я мудак. И если я сейчас заявлюсь к ней вечером без приглашения со своим «я хочу поговорить», она снова выкинет какой-нибудь фокус. Или того хуже напугаю её.

Я невольно усмехаюсь, вспоминая ту сцену в машине с вызовом ментов. Тогда это меня знатно позабавило — маленькая, злая Рада пытается мне противостоять и верит наивно в закон. Проблем они мне, конечно, не создали, так, пустая возня с документами и лишний час потерянного времени на разъяснения, который я мог потратить на куда более приятные вещи. Но её решимость… это было дерзко. И сейчас она церемониться не будет. Просто выставит меня за дверь по всем правилам, и будет, чёрт возьми, по-своему права.

Я курю одну сигарету за другой, пока пепельница не забивается до краев. Салон Майбаха насквозь пропитался едким дымом, но мне плевать. Время тянется как резина, а я сижу как последний мудак и не знаю, что делать: подняться прямо сейчас или торчать тут, как маньяк-преследователь, выжидая идеальный момент.

А есть ли он вообще, этот идеальный момент?

Докуриваю последнюю, чувствуя, как в голове разрастается мутный туман — смесь никотина, кофеина и трех суток без нормального сна. В висках стучит. К чёрту всё. Я выхожу из машины и направляюсь к подъезду.

Внутри воняет кислятиной и какой-то хлоркой. Стены исписаны дешевыми маркерами, под ногами мусор. Я поднимаюсь по лестнице, и каждый шаг дается с трудом, словно я иду на свой главный суд. Только судья там — она одна, и я понятия не имею, захочет ли она вообще выслушать меня.

Четвертый этаж. Нахожу её дверь — жалкое зрелище. Облезлый коричневый дерматин, местами порванный, ни глазка, ни даже звонка. Только криво прикрученная цифра номера.

Я замираю на секунду, а потом начинаю стучать. Глухо, но настойчиво.

— Кто там? — раздается из-за двери.

Её голос звучит приглушенно и немного испуганно. И в этот момент меня прошибает током. В её интонациях нет той дерзости, которой она хлестала меня три дня назад в моей спальне и машине. Сейчас её голос звучит ровно так же, как у той Рады, которая смотрела на меня влюблёнными глазами.

— Это я. Ратмир. Открой, — говорю я, прислонившись лбом к холодному дерматину.

Похер на запах, похер на грязь — я забиваю на все эти недостатки, когда слышу её голос и понимаю, что она вот здесь, рядом.

— Зачем ты пришел? — она не открывает, но её голос моментально становится тверже.

— Я хочу поговорить.

— Я же сказала тебе еще в прошлый раз, что нам не о чем разговаривать. Уходи.

Я стискиваю зубы. Мы препираемся через эту картонную дверь, как подростки, но я не намерен отступать.

— Рада, не заставляй меня поднимать шум. Мы в этом богом забытом доме, где стены из бумаги — твои соседи через пять минут начнут жаловаться на скандал. Ты же не хочешь завтра объясняться со всем подъездом? Давай поговорим внутри.

Слышу, как щелкает замок. Дверь распахивается, и она тут же налетает на меня, словно фурия. Она даже не дает мне вставить слова, слова сыплются из неё градом, пропитанные накопленной за годы яростью:

— Что ты себе позволяешь?! Ты вообще видел, который час? Нормальные люди в это время вообще-то спят, а ты!… Ты!.. Эгоистичный мерзавец! Беспринципный негодяй! Самый ужасный из всех возможных мужей муж! Я врагу даже не пожелаю такого мужа, как ты!

Она захлебывается собственным гневом, грудь под тонкой тканью домашнего костюма ходит ходуном, а щеки горят лихорадочным румянцем. Молча принимаю удар, позволяю выплеснуть всю ярость, всю накопленную злость. Слушаю, как она уничтожает меня этими эпитетами, и понимаю, что она, черт возьми, права.

Но при этом я не могу оторвать от неё глаз. Рада в гневе — это нечто запредельное. В ней сейчас столько жизни, столько силы, что меня буквально примораживает к месту. Этот редкий бриллиант сейчас сверкает такими острыми гранями, что я боюсь порезаться, просто глядя на неё.

— Ты права, — говорю я, когда она на секунду замолкает, чтобы глотнуть воздуха. Мой голос звучит непривычно глухо, осев где-то внизу легких. — Я всё это заслужил. И мерзавца, и негодяя. Даже спорить не буду.

Пользуясь её замешательством, делаю осторожный шаг вперед. Переступаю порог, лишая возможности захлопнуть дверь перед моим носом.

Рада возмущенно пыхтит, собираясь выдать очередную тираду, но мой спокойный тон сбивает её с толку. Она еще пару секунд борется с собой, сверля меня злым взглядом, а потом обреченно отступает вглубь коридора.

Рада направляется на кухню, и я, естественно, следую за ней. Помещение оказывается крошечным. Она начинает метаться между столом и плитой, потом нервно скрещивает руки на груди и внезапно разворачивается в мою сторону.

— Говори быстро, что хотел и уходи. Уже поздно и мне надо ложиться спать. Завтра у меня экзамен, я не хочу и не могу с тобой тут выяснять отношения до утра.

Её резкий тон сразу бьет по нервам. Ощущение, будто меня против шерсти погладили. Внутри моментально вспыхивает раздражение. Первый порыв ответить грубостью на грубость. Я привык так решать любые проблемы, но сейчас быстро беру себя в руки. Понимаю, что если снова включу мудака и начну давить, никакого разговора не получится. Она просто выставит меня вон. Приходится включить максимальное терпение и буквально засунуть свою гордость куда подальше. Я пришел сюда за другим, поэтому заставляю себя проглотить её колючесть. Сейчас мне нужно любой ценой вывести её на спокойный диалог.

— Даже чаем не угостишь? — выдавливаю подобие усмешки. — Раньше ты была образцовой хозяйкой. Знала правила приличия.

Рада поджимает губы. В глазах вспыхивает праведный гнев. Она молча хватает старый чайник, с грохотом ставит его на конфорку. Пока вода закипает, она достает чистую чашку. Ставит передо мной. Каждое движение пропитано нервным напряжением.

— Говори.

— Кхм-кхм.

Откашливаюсь. Начинаю издалека, хотя внутри всё клокочет от недоумения.

— Почему ты живешь здесь? В этой дыре?

Рада издает короткий, издевательский смешок.

— Тебе какое дело?

— Мне есть дело, раз спрашиваю, — отрезаю я.

Она не остаётся в долгу, огрызается моментально.

— А мне всё равно, Айдаров, есть тебе дело до меня или нет. Три года уже, как всё равно.

Её слова жалят, и я чувствую, как внутри закипает что-то темное и первобытное. Делаю медленный, глубокий вдох, а потом такой же выдох. Чувствую себя каким-то гребаным пациентом психотерапевта, который учится подавлять вспышки гнева, чтобы не натворить делов.

Я несколько раз с силой сжимаю пальцы в кулак до белизны в костяшках и снова разжимаю их. Повторяю это снова и снова, пытаясь утихомирить бешеное желание подойти и просто свернуть этой глупой, упрямой женщине шею. Ну или поцеловать её так, чтобы она забыла, как дышать. Сейчас это примерно одно и то же.

— Рада, можешь пожалуйста не кусаться? Давай просто поговорим. Я. Хочу. Простого. Нормального. Человеческого. Разговора.

Она делает шаг ко мне. Её лицо пылает. Из неё так и рвутся старые обиды.

— Я тоже хотела поговорить. По-человечески. Три года назад. Только вот тогда ты лишил меня этой возможности. Так почему сейчас я должна давать тебе шанс? Тебе не кажется, что это слишком эгоистично и максимально несправедливо?

Я медленно опускаю голову и киваю. Каждое её обвинение — это правда, от которой не спрятаться.

— Я прекрасно понимаю, насколько это несправедливо, — произношу я, и мой голос звучит глухо от осознания собственной вины. — По отношению к тебе это было жестоко и неправильно. Но тогда всё виделось иначе.

Я делаю паузу, подбирая слова, чтобы она почувствовала ту тяжесть, которую я нес всё это время.

— В тот момент я искренне считал, что поступаю правильно. Твое благополучие и безопасность были для меня единственным приоритетом, когда я взял на себя такую ответственность. И я… Черт, я просто хотел, чтобы у тебя всё было хорошо.

Рада замирает. Чайник начинает свистеть, заполняя маленькую кухню навязчивым, тревожным звуком. Но никто из нас не двигается с места.