Глава 43

Он приезжал каждый день.

Просто приезжал, звонил в дверь и стоял на пороге с каким-нибудь нелепым поводом. То привозил еду, якобы проезжал мимо. То звонил заранее и говорил, что хочет прогуляться, если я не занята. То просто сидел на кухне и молчал, пока я делала конспекты, словно ему было достаточно просто находиться рядом.

Я не гнала его.

Я понимала что снова рискую собственным сердцем и ставлю под удар всё чего достигла за эти годы. Но каждый раз когда он появлялся в дверном проеме такой большой и неуместный в моей маленькой квартире что-то внутри меня предательски оттаивало. Этого тепла было совсем немного самую малость но ровно столько чтобы я открыла дверь пошире и не захлопнула ее обратно перед его лицом снова.

Мы стали гулять вместе.

Это было странно. Абсурдно, если вдуматься. Ратмир Айдаров, человек, у которого каждая минута расписана и стоит больше, чем моя месячная аренда, шёл рядом со мной по обычному городскому парку с бумажным стаканом кофе в руке и молчал. Иногда что-то говорил. Спрашивал про учёбу, про то, как я готовлюсь к пересдаче. Слушал внимательно, не перебивал.

Я отвечала коротко. Максимально осторожничала, ведь я буквально заново училась находиться рядом с ним. Я до боли боялась снова привыкнуть к его низкому голосу или к тому, как он иногда осторожно касается моего локтя, когда нам нужно перейти дорогу. К таким простым мелочам привыкаешь пугающе быстро, а потом становится слишком больно отвыкать от них, если в какой-то момент всё снова пойдёт не так.

Между нами не было близости, и об этом даже не могло идти речи. Мы словно добровольно заперли себя под хрупким прозрачным куполом тишины, который оба отчаянно боялись разрушить любым неосторожным словом или жестом. Между нами действовал негласный пакт о ненападении, и мы старательно игнорировали эту искрящуюся тягу, делая вид, что её просто не существует в нашей новой системе координат.

И от этого было одновременно легче и невыносимее.

Легче — потому что я наконец-то могла дышать. Без страха быть снова сломленной, без необходимости выстраивать баррикады вокруг себя.

Невыносимее, потому что я помнила. Помнила всё до мельчайших подробностей. Мой разум мог сколько угодно возводить стены и кричать об обидах, но тело оказалось позорно слабым предателем. Оно хранило память о каждой нашей ночи, о бесчисленных часах, когда между нами не оставалось ни сантиметра пространства, о каждом властном прикосновении его пальцев, об его хриплом обжигающем выдохе, затерянном в моих волосах. Каждая клетка реагировала на его близость вопреки моей воле, и это было самое подлое, самое изощрённое предательство, на которое только была способна моя собственная природа.

В один из таких вечеров мы сидели на скамейке у самой кромки реки. Закат сегодня казался каким-то нереальным: густой, рыжий, почти вызывающе-яркий свет заливал всё пространство вокруг. Ратмир молча смотрел на воду, а я украдкой изучала его профиль, ловя себя на мысли, что не могу оторваться. Когда же он внезапно повернулся, я поспешно отвела взгляд, надеясь, что он не заметил моего минутного замешательства.

Но он конечно же заметил. Правда никак не прокомментировал, лишь слегка усмехнулся с довольным видом.

— Почему ты живешь в той квартире? Ты ведь могла вернуться к родителям, там условия совсем другие.

— Там не к кому было возвращаться, — произнесла я удивительно спокойным голосом.

Ратмир тут же развернулся ко мне всем корпусом. Он молчал, напряженно ожидая продолжения, и в его взгляде читалось непривычное беспокойство.

Я глубоко выдохнула, собираясь с силами.

— Сразу после того, как ты со мной развелся, отец снова влез в историю, — начала я, и каждое слово давалось мне с трудом, словно я проглатывала осколки стекла. — Он заявил, что я стала его главным разочарованием. Перестал меня замечать, будто я была пустым местом. Вся его жизнь превратилась в сплошной поток злобы: он ненавидел весь мир за свои неудачи и срывался на маме, на мне, на Карине. А потом всё пошло по кругу — его бесконечные схемы, сомнительные партнеры и «великие идеи» о быстрых деньгах.

Я замолчала, чувствуя, как в горле вязким комом поднимается горечь.

— В итоге он снова погряз в огромных долгах перед очень серьезными людьми. Только на этот раз у него за душой не осталось ничего: ни акций, ни бизнеса, ни даже крупицы репутации. Ни единой лазейки, чтобы договориться или выкрутиться.

Ратмир не шевелился. Он замер, превратившись в изваяние, и только едва заметная пульсация вены на его виске выдавала бурю, бушующую внутри.

— Но отец не отчаивался, — я горько усмехнулась, глядя в пустоту. — Он лихорадочно искал выход из тупика, и в конце концов нашелся «благодетель». Человек немолодой, крайне состоятельный и... влиятельный. Он пообещал закрыть все долги отца одним росчерком пера. Но взамен он захотел получить меня. История, как ты понимаешь, повторялась.

— И что, твой отец согласился? — голос Ратмира прозвучал обманчиво ровно, но я отчетливо услышала в нем опасный, режущий металл.

— Отец пришел ко мне с этим разговором, будто предлагал выгодную сделку по недвижимости. Начал снова убеждать, что другого выхода нет, что этот человек — «приличный господин» и при нем у меня будет всё, о чем я только могу мечтать. И, конечно, добавил, что я снова «обязана» спасти семью.

Я принялась машинально тереть пальцы о ладонь — это был мой привычный жест, когда нужно было удержать голос от предательской дрожи.

— В итоге я просто собрала вещи и ушла. Отец орал мне в спину, что я эгоистка и дрянь, раз бросаю семью в такой момент.

— А мать? — негромко спросил Ратмир, и в этом вопросе я почувствовала скрытое напряжение.

— Мама плакала, — тихо продолжила я, глядя на заходящее солнце, — но удерживать меня не стала. Она лишь сказала, что не совершит ту же ошибку во второй раз и не позволит отцу сломать мне жизнь снова.

Ратмир долго молчал, переваривая услышанное. Его фигура застыла, а взгляд стал тяжелым, почти осязаемым.

— Тот человек... Кто он?

— Это уже неважно, Ратмир.

— Мне — важно, — отрезал он тихо, но в этом тоне прозвучала такая жесткость, от которой по спине пробежал холодок.

Я посмотрела на него и невольно сжалась. В его глазах полыхало что-то первобытное, темное и пугающее.

— Ратмир, не надо... — попросила я устало.

— Продолжай, — выдавил он усердно сдерживая свой гнев.

— В итоге я сняла эту крошечную квартиру, а Ляйсан помогла мне подыскать хоть какую-то работу. Первое время я жила как в тумане, но потом всё же заставила себя собраться по кусочкам. Я поняла, что не имею права просто так отказаться от образования, и решила воспользоваться шансом, который ты мне дал — возможностью учиться. Это единственное, что я позволила себе оставить в своей жизни от тебя.

— Почему ты не воспользовалась деньгами, которые я тебе оставил? Ты же знала, что на твоем счету лежит целое состояние. Ты могла жить в лучшем районе города, ни в чем себе не отказывая. Зачем ты выбрала этот ад?

— Были очень тяжёлые периоды, — продолжила я тихо. — Я сотни раз открывала приложение банка, стоя на грани того, чтобы переступить через свою гордость, но так и не смогла.

— Рада... — В его голосе прозвучала какая-то глухая, мертвая тяжесть. — Ты должна была их взять. Плевать на гордость, плевать на меня. Это был твой единственный шанс на нормальную жизнь. Твоя страховка. Твоя безопасность.

— Нет, — ответила я, и на этот раз мой голос прозвучал удивительно твердо. — Эти деньги были для меня грязным, тяжёлым грузом. Знаешь, почему? Потому что ты перевел их мне в то самое утро... Сразу после того, как я впервые отдалась тебе. Этим жестом ты словно окончательно подвел черту под нашей ночью, просто откупившись от меня. Скажи, как я могла притронуться к этим деньгам и не возненавидеть себя при этом?

Я замолчала, продолжая смотреть на темнеющую гладь реки. Ратмир тоже не двигался, лишь его пальцы, сжимавшие край скамьи, побелели от напряжения. Мы так и сидели рядом, плечом к плечу, но между нами всё еще была огромная пропасть, заполненная моей болью и его тяжелым молчанием.