Глава 102. Вадим. Что это значит?

Первые мгновения после пробуждения даются сложнее всего — каждый раз заново осознаю, в какой точке своей жизни оказался.

Женщина, которую я люблю, выходит замуж.

Ее жених — мой лучший друг.

Я живу в долг.

И контрольный: я нахожусь в этом моменте в результате решений, которые принял сам.

В следующем моменте я тоже окажусь, исходя из моих решений. Поэтому встаю и собираюсь в галерею, где Лера будет проходить мимо, даже не задевая меня взглядом. Где я изо дня в день по дурацкой случайности буду выглядывать в окно именно тогда, когда Иван целует ее возле машины, подвозя на работу после обеда.

Звонит телефон. Я выплевываю зубную пасту в раковину и отвечаю на звонок еще хриплым спросонья голосом. Снова ошиблись номером, спрашивают елочные игрушки — уже четвертый звонок с тех пор, как я оформил российский номер.

— Вы не туда попали, — привычной фразой отвечаю я и сразу об этом забываю. У меня совсем другое на уме.

За всю неделю мы с Лерой перебросились буквально парой фраз — на первой планерке и позавчера, когда я фантазировал, как по-особенному подать совершенно особенную картину Стаса “Дыхание”.

— Снимите все картины, хочу увидеть стену, — сказал я монтажникам.

В этот момент я тоже был немного художником — мог создать на этом белом полотне все, что угодно, выразить любые чувства.

И вдруг почувствовал на себе взгляд Леры. Я обернулся.

— Что-то не так? — спросила она, когда поняла, что незамеченной уйти не получится.

— Хочу отдать стену под «Дыхание». Что скажешь? — спросил я, пользуясь внезапной возможностью с ней поговорить.

— Всю стену? На эту маленькую картину? — в легком замешательстве переспросила Лера, наблюдая за монтажниками, которые уже принялись за работу.

— Да, — ответил я, поглядывая на нее украдкой. — Хочу, чтобы у Стаса и Миры было много воздуха.

— Это такой им подарок? — с интересом спросила Лера, подходя ко мне ближе. Я чувствовал эту близость физически, будто ласковое магнитное поле.

— Да, подарок им.

И нам с тобой, Лера.

Если не могу достучаться до тебя словами, может, получится образами?

— В ночь тьмы подарим им пространство света, — добавил я.

— Мне очень нравится! — восторженно ответила Лера. А потом будто опомнилась, потухла и сбежала, не дав мне больше и слова сказать.

Точно, как котенок.

Только вспоминаю об этом, накидывая на себя рубашку, как мое персональное исчадие ада цепляется за брюки и карабкается по ним, оставляя затяжки.

— Лемур! — прикрикиваю я и, положив его на ладонь, вглядываясь в невинные распахнутые глаза. — Мои единственные брюки, твою мать!..

Он смотрит на меня в упор, будто я сам виноват.

Опускаю его на пол и прикуриваю сигарету. Смотрю, как Лемур подлизывается, втираясь щекотной макушкой в мою босую ступню.

— Слушай, я понятия не имею, что с тобой делать, — признаюсь я, — у меня питомцев в жизни не было.

Лемур поднимает на меня совершенно человеческий взгляд, который будто говорит: “А гугл тебе на что?”. Гугл… Я на днях узнал, что котам нельзя давать молоко. Вот это был шок-контент.

Выпускаю в сторону струю дыма. Только котенка мне сейчас не хватало…

Вроде бы я на него злюсь, а все равно на душе светлее. Или, может, это от того, что вчерашний разговор о “Дыхании” растопил лед между мной и Лерой. И сегодня мы наверняка увидимся снова.

Приезжаю в галерею и сразу поднимаюсь на второй этаж проверить, как там “Дыхание” — вечерний электрический свет совсем не то, что естественный утренний.

Смотрю на картину, замерев, не отрывая от нее взгляда. Я именно так это и представлял — два крыла будто колышутся в море мягкого, теплого золотистого света. Он льется из окон под потолком, стекает по полотну, пропитывает пространство.

Слышу — по ступеням поднимается Лера. Мне даже не нужно различать звук ее шагов — сердце догадывается первым и начинает биться быстрее. Вот как сейчас.

Она подходит ко мне, смотрит на картину как зачарованная — чувствует то же, что и я. Лера и сама будто наполнилась светом — восторженный блеск в глазах, легкий румянец.

Она делает мне комплимент — я на эмоциях приглашаю ее на кофе.

И все, волшебство исчезает. Лера снова становится сама собой — настороженной и сдержанной. Котенком, который шипит, когда ему протягивают руку.

Все равно покупаю кофе — ей и бухгалтеру, которая работает за соседним столом, чтобы не смущать Леру своим вниманием. И, когда ставлю стаканчик на ее стол, замечаю фото в рамке.

Стандартный бытовой снимок — они с Иваном в гостиной его дома, в колпаках Деда Мороза. Он обнимает ее за талию, Лера улыбается. “Похоже, ей действительно с ним хорошо”, — с царапающей болью под ложечкой думаю я. А потом замечаю на снимке елку.

Беру фото в руки и невольно присаживаюсь на край стола.

Елка украшена осколками наших отношений — в прямом смысле слова. Осколок от бутылки шампанского, которую она разбила в ночь перед моим отъездом в Америку. Осколок бокала. Не уверен, но, кажется, даже осколок моей кружки, из которой она пила чай, когда жила в мастерской.

Смотрю на фото в полном замешательстве.

Не понимаю...

А она сама понимает?

Допустим, Лера действительно отдала свой портрет Маковскому, потому что хотела сделать мне больно. Но ведь этот снимок на рабочем столе делает больно только ей — я даже узнал о нем случайно.

Что творится у Леры на душе? Что она чувствует?

Что значит это фото? Я сделал ей больно, и она напоминает себе об этом каждый день? Но зачем? Здесь что-то не то, не сходится.

Леры нет в галерее. Я места себе не нахожу. Спускаюсь в архив, чтобы забить голову монотонной работой. И тут случается чудо — Лера приходит ко мне сама. Точнее, влетает в архив со стаканчиком кофе — будто я сделал ей непристойное предложение. Возмущается, аж щеки горят.

Смотрю на нее, играю в ответ словами, а сам думаю лишь об одном. Осколки, Лера. Осколки на фото, которое вы видишь каждый день. Зачем так поступать, если ты не думаешь обо мне? Если я тебе не снюсь, и меня больше нет в твоей жизни?

Ты солгала мне, Лера.