Глава 122. Вадим. За спрос не бьют

Я вхожу в кабинет. Иван сидит за столом, упираясь локтями в столешницу, пальцы сцеплены на затылке, голова опущена.

— Можешь ударить первым, — говорю я.

Жду, что он поднимет голову, что-то скажет. Но Иван так стремительно вскакивает с кресла, что я даже не успеваю вдохнуть, как его кулак врезается в мое лицо.

Удар такой силы, что меня сносит к стене, я ударяюсь о нее затылком и лопатками. Из носа на светлую рубашку хлещет теплая соленая кровь.

Мгновение — и цветные пятна перед глазами снова складываются в картинку. Иван стоит передо мной, тяжело дыша, кулаки сжаты, глаза бешеные.

Вытираю рот тыльной стороной ладони, смотрю на кровь, потом на него.

— Ну хорошо…

Снимаю пиджак и аккуратно, не спеша вешаю его на спинку стула.

Иван закатывает рукава рубашки. Я вижу вены на его предплечьях, вижу, как ходят желваки.

— Ты же взрослый мужик, — цедит он сквозь зубы. — Взрослый мужик, Вересаев. Не мог найти другую бабу?

— Лера не баба, — отвечаю я и сплевываю кровь на паркет.

Срываюсь с места, вкладывая в кулак всю злость, всю боль, что испытал за эти месяцы. Хочу ему врезать за то, что врал мне. За то, что врал Лере. За то, что окольцевал ее за сутки до моего возвращения. За то, то сделал с ней, после того, как я ее поцеловал. За то, что сделал с ней сейчас — она вышла от него белее мела.

Голова Ивана дергается вбок. Он не падает, только оскаливается, облизывает разбитую губу, смотрит на меня с новой волной ярости.

— Сознайся, — говорю я, — все началось с зависти. Я всегда получал больше, чем ты: денег, славы, женщин. Получал без усилий, благодаря Люде, которую ты так сильно хотел. А для нее ты так и остался домашним ручным юристом.

Он бросается на меня снова.

Мы сцепляемся. Я чувствую его кулак под своими ребрами — раз, другой. Отвечаю ударом в живот, он мычит, но не отступает. Мы крушим мебель: стул летит на пол, лампа с грохотом разбивается о стену.

— Наверное, это неприятно, — хрипит он, перехватывая мою руку, — знать, что кто-то трахает твою любимую женщину.

Я отступаю к стене и, упираясь ладонями в колени, перевожу дух. Иван ходит из угла в угол, разминая шею:

— Но ты же не думал, что она сидит взаперти в высокой башне, пока сам отрываешься в Америке? Так что из нового было только то, что трахаю Леру именно я.

Он пропускает мой удар в челюсть. И еще один — в скулу. Потом отвечает мне с такой силой, что я падаю. Вскакиваю на ноги и бью его в корпус. Он сгибается пополам, но тут же выпрямляется, и мы снова сходимся.

— Тебя заводило то, что я ее люблю? — рычу ему в лицо.

Иван перебивает меня ударом в живот.

— Я тоже ее любил! — орет он.

Мы мутузим друг друга, как два обезумевших зверя, пока не кончаются силы. Пока не кончается черная злоба, которая столько времени в нас копилась.

Мы падаем почти одновременно — не помню, кто кого сбил с ног.

Сижу на полу, прислонившись спиной к стене, и чувствую, как кровь из носа капает на рубашку. Иван сидит напротив, свесив голову, опираясь на руки. Слышно только наше хриплое дыхание.

— Блядь… — с трудом говорит он, рассматривая костяшки пальцев, — как теперь в суд в таком виде?..

Он с трудом поднимается. Подходит к шкафу, достает бутылку виски и наливает два стакана. Один оставляет себе, второй — толчком руки отправляет ко мне по полу.

Стакан скользит по паркету, я ловлю его рукой и подношу ко рту. Виски обжигает разбитую губу, я морщусь, но делаю глоток. По груди разливается теплая волна.

Нащупываю в кармане джинсов помятую пачку сигарет. Достаю одну, погнутую, и прикуриваю.

— Слушай… — говорю я, выпуская дым в потолок. — Помоги мне с разводом.

Иван отпивает из стакана, смотрит на меня исподлобья.

— Ты совсем охуел, Вересаев?

Он жестом просит сигарету, и я отправляю ему по паркету пачку так же, как до этого он мне стакан.

— За спрос не бьют, — улыбаюсь я и тут же морщусь от боли в разбитой губе. — Ты мог сильно испоганить мне жизнь, ты даже мог меня засадить, но не сделал этого. Все же в тебе осталось что-то человеческое.

— Ну еще не вечер, — ухмыляется он, прикуривая.

— Деньги меня не интересуют, — возвращаюсь я к теме развода. — Все, что отсудишь, заберешь себе. До последнего цента. Пусть только она от меня отвалит.

Иван смотрит на меня в упор. Вижу, как гордость в нем борется с желанием сорвать куш. И еще с чем-то другим, что когда-то нас связывало.

Он затягивается, допивает виски одним глотком.

В кабинете повисает тишина — такая, какая бывает только после хорошей бури.