Глава 18. Вадим. Редкая форма мазохизма

— Какие две недели, Вадим?! — орет на меня Люда.

Она в целом редко повышает голос, на меня до этого разговора — никогда. Сжав челюсти, с трудом сдерживаюсь, чтобы не сбросить вызов. Просто откладываю орущий телефон на ограждение балкона и прикуриваю сигарету.

Сегодня пасмурно. Ветер покачивает еще зеленые ветви плакучей ивы. Пахнет влажной опавшей листвой.

Люда добивалась подписания этого контракта год, а теперь ей нужно переносить встречу. Оправдываться и врать людям, для которых несоблюдение договоренностей — это не только вопрос репутации, но и денег.

— Что за конференция, Вадим? Как можно было на такое согласиться?!

Я ее подвел, знаю. Только почему-то вместо раскаяния чувствую раздражение и злость. Вместо желания потушить пожар — острую потребность послать все к чертям.

Стряхиваю пепел в пепельницу и подношу телефон к уху.

— Так вышло, Люда.

— И это все, что ты хочешь мне сказать? — наседает она, но уже спокойнее.

Черт, нет… Я тру запястьям лоб. Я много чего хочу тебе сказать. Но не буду — потому что нам с тобой еще строить империю.

— Прости.

— Этого мало, Вадим!

— А что ты хочешь от меня услышать? — с легким раздражением спрашиваю я, и тишина в телефоне подсказывает ответ. Но если произнесу эти слова, то нарушу главное правило наших отношений — не врать. Так что говорю другое: — Ты умная, решительная и настойчивая. Ты все устроишь. А я подумаю, как мне добиться твоего прощения, договорились?

Телефон снова молчит, но тишина уже другая, спокойная.

— Мне одиноко здесь без тебя, — вполголоса говорит Люда, и я слышу, что она тоже делает затяжку. — Никогда не думала, что в Нью-Йорке может быть одиноко.

— Я скоро вернусь. Время быстро пролетит, вот увидишь… Все, мне пора. Спокойной ночи!

— Спокойной ночи, мустанг, — нежно отвечает Люда, позабыв, что у меня сейчас раннее утро. Я сбрасываю вызов.

Мустанг… Она давно меня так не называла. Ее гнев схлынул, и настроение стало игривым. Я очень хорошо выучил ее за столько лет. Был бы рядом, Люда бы уже расстегивала пуговицу на моих брюках. А так она позвонит кому-то из своих новых полезных приятелей. Будет сочетать приятное с налаживанием связей.

Когда-то, в самом начале наших отношений, это вызывало во мне ревность, жгучее чувство собственности и желание ей отомстить. Я уходил в загулы на несколько дней — даже вспоминать дико, что творил. Потом возвращался, и все начиналось сначала.

Она два года меня ломала, пока я наконец не оценил такую форму отношений. Делаешь, что хочешь, получаешь свою порцию эмоций — ты свободен. Никакого осуждения, никаких скандалов. При этом лучшая женщина, которую ты когда-либо встречал, — твоя.

Тогда я успокоился. Даже сам временами подвозил ее на очередную “бизнес-встречу” — так хотя бы таксисты не облизывали ее взглядом.

Удивительно, насколько мне теперь все равно…

Если бы не разговор на повышенных тонах, этот день ничем бы не выделялся среди следующих, наполненных бесконечной рутиной. Я продал Людину квартиру, решил вопросы с документами, встретился с друзьями — но в основном преподавал, готовился к конференции и бесконечно гулял по осеннему городу.

Приближалось первое октября — день, когда я должен был улететь, если бы не договоренность с деканом. Договоренность, которую я мог и не соблюдать, — Лера так и не вернулась в универ. Но вдруг передумает?… Я хотел, чтобы у нее осталась эта возможность. Или просто использовал это как повод задержаться еще на две недели.

Только зачем?.. Это какая-то редкая форма мазохизма?

В мастерской все осталось прежним. Тот же камин, возле которого Лера грелась, до нитки промокшая под дождем. То же кресло, в котором она сидела в моей толстовке на голое тело. Каждый вечер я переживал это снова и снова. Чувствовал, как она обволакивает мои пальцы, здесь, на этом самом столе — ее первый в жизни оргазм. «Умница, моя девочка… Давай еще…»

От этих воспоминаний возбуждение накатывало жаром, неуемным требованием. Я мог бы пойти в «Кредо» или в клуб. Мог бы купить коньяк, цветы и презервативы и заглянуть в галерею керамики возле Людиного дома. Но дело было в том, что я не хотел просто женщину. Я хотел Леру. Иногда так сильно, что, казалось, башка взорвется. При этом я не искал с ней встреч. Ни разу не подошел к ее дому.

Я постоянно чувствовал ее присутствие — мы же рядом, в одном городе, ходим по одним улицам. Может, я остался из-за этого — чтобы чувствовать?

Без нее мне было плохо. Без нее мне было больно. В Америке я бы давно ушел с головой в дела, вернулся бы к обычной жизни. Но здесь… Днем еще куда ни шло, а вечерами только коньяк, сигареты, осенние улицы и воспоминания. Я даже не пытался выкинуть ее из головы.

А может, я остался, потому что во мне жила надежда, что Лера придет? Такая дурацкая, иррациональная, совершенно необоснованная надежда влюбленного человека.

И вот утро тридцатого сентября. Собираюсь на лекцию, а перед этим еще надо позавтракать в городе и заехать в паспортный стол. Только почистил зубы, застегиваю пуговицы на рубашке. И слышу робкий стук в дверь. У меня сердце останавливается в буквальном смысле слова — замирает, чтобы я мог убедиться: мне не почудилось.

Это Лера. Я уверен.

Не знаю, по какой причине, не знаю, почему именно сейчас, но это она. Не дыша иду в прихожую, ледяными от волнения пальцами поворачиваю замок и открываю дверь.

И вот тогда мое сердце запускается снова. Бьется так сильно, что картинка перед глазами расплывается пятнами.

— Привет, — тихо говорит Лера, всматриваясь в мое лицо. Бледная, взволнованная. Стоит, теребя цепочку.

На ней коричневое платье и черная джинсовая куртка. Она пришла ко мне в той же одежде, что и два года назад, когда ночевала под дверью мастерской. Мне и так не по себе, а тут еще это.

Спохватываюсь и распахиваю перед ней дверь.

— Привет, заходи, — голос какой-то странный, будто чужой.

Лера снимает кроссовки и проходит вглубь мастерской.

Я закрываю дверь и приваливаюсь к ней спиной — ноги подкашиваются от эмоций.

Она здесь, со мной.

Она пришла.