Глава 3. Вадим. Жизненно необходимо

Утреннее солнце выползает из-за туч и раскрашивает стену гостиной тусклыми белыми полосами. Нижняя из них цепляет угол картины, стоящей на полу. Всего картин восемь. А должно быть девять.

Тушу сигарету в пепельнице, звоню Люде.

— Люда, а где “Дыхание” Стаса?

— Доброе утро, дорогой, — с легкой подколкой говорит она. Хорошо, хоть не “любимый”.

Слышу, как льется вино в бокал. У нее только закончился рабочий день.

Мы сейчас точно не на одной волне. Я дико не выспался из-за мыслей о Лере: где она, что с ней? И еще от образов, которые приходили ко мне, когда все же получалось отключиться. Образы были настолько живые, что я до сих пор чувствую, как Лера пропускает сквозь пальцы пряди моих волос.

— Где “Дыхание”, Люда? Я сегодня везу картины на экспертизу.

— Хм… — Она делает глоток. — Я ее подарила. Одному своему другу.

Вероятно, ему исполнилось сто лет. Сложно представить более подходящий повод для такого дорогого подарка. Меня злит, что она об этом не рассказала. Да, картина принадлежит ей, но купил ее я. Картина была нашей.

— Ясно. — Прикуриваю сигарету. — Не скажешь, какому твоему другу настолько повезло?

— Какая разница? — И она с улыбкой повторяет мою же фразу: — Ты же не хочешь, чтобы я тебе врала?

— Нет, не хочу. Приятного вечера.

Сбрасываю вызов.

Доверие… Как оказалось, в наших отношениях оно длится ровно до тех пор, пока нам нечего скрывать друг от друга.

Смотрю на часы и, на ходу набрасывая пиджак, выхожу из квартиры. До начала пар сорок минут.

Курю неподалеку от резных металлических ворот универа. Студенты текут через узкую калитку, образуя затор.

Я узнаю Машу сразу — она такая же, как на фото в соцсетях. Яркая натуральная блондинка с шикарной грудью. Разве что лицо чуть простовато, но это даже плюс: не кукольная, живая.

Меня она тоже узнает, еще издалека. Останавливается, смотрит расширенными глазами. Интересно, что именно рассказала обо мне Лера, раз Маша на меня так реагируют?

Жду, пока она отомрет и подойдет ко мне.

— Мы с тобой вчера не договорили, Маша.

— Нет, договорили, — хмуро отвечает она. — Извините, у меня пары. — И поворачивается ко мне спиной.

— Маша, — окликаю ее. Жду, пока обернется. Тушу сигарету о крышку мусорки. — Ты когда-нибудь влюблялась? — спрашиваю ее обычным тоном, а внутри все каменеет от волнения. Я никому не признавался в своих чувствах к Лере — даже ей самой. Даже себе. — Ты знаешь, как это бывает? Влюбляешься в кого-то, хотя осознаешь, что будущего у вас нет. Вы не общаетесь, чтобы не делать друг другу больно: не пишете, не звоните. И единственное, что тебе действительно нужно, жизненно необходимо, — это знать, что у того человека все в порядке. Ты понимаешь, о чем я, Маша? Я просто хочу убедиться, что у Леры все хорошо.

— У нее не все хорошо, — тихо говорит Маша, и снова холодок лезвием разрезает живот.

— Тем более.

— Я не могу дать ее номер телефона, — повторяет Маша свою мантру, и я уже прикидываю, что делать дальше, — обещать, припугнуть, надавить на жалость, — а она продолжает: — Но сегодня музыкальный фестиваль в моем конном клубе… ну, то есть, папином. Приезжайте. “Золотая подкова”.

И больше ни слова — что? зачем? Я не спрашиваю. Там будет Лера, я уверен.

Днем беру напрокат Audi Q7 темно-синего цвета или, как говорит производитель, Ascari Blue. Езжу по инстанциям, решаю вопросы. В мыслях я уже на фестивале. Лера будет там одна? Одергиваю себя — какая, к черту, разница?

В семь забиваю на навигаторе адрес “Подковы” и еду туда. Я обедал с магнатами, у которых десятки миллионов долларов на счете, и мое сердце не билось так часто, как теперь, перед встречей с Лерой. Заставляю себя концентрироваться на дороге. Низкое закатное солнце бьет в глаза, козырек не спасает.

Когда выезжаю за город, начинает смеркаться. К конному клубу подъезжаю в плотных сумерках. Здесь уже повсюду горят фонари. Стрелки с надписью “Фестиваль” указывают в противоположную от конюшен и ипподрома сторону — туда, где небо над крышей ангара ощупывают лучи иллюминации и доносится приглушенный, будто из-под земли, рок.

Иду на звук. Дверь ангара распахивается, оттуда едва ли не выпадает пара подвыпивших ребят. Музыка такая громкая, что, кажется, парней из ангара она и вытолкнула.

Захожу — и на мгновение будто глохну и слепну. Я от такого отвык. На мероприятиях, которые посещаю в Америке, чаще светло и звучит струнный оркестр.

Зал огромный, стилизованный под конный клуб. Сцена сбита из грубых досок, вместо задней стены — огромная металлическая панель с силуэтами лошадей. Барные стулья сделаны из сёдел, похоже, самых настоящих. Официантки ходят в нарядах, похожих на костюмы наездниц: белые лосины и рубашка с жабо, черный фрак, шлем-каска, перчатки.

Сажусь за один из немногих свободных столов, точнее, за деревянный ящик, — поближе к входу, чтобы видеть весь зал. Ищу глазами Леру. Может, она у сцены — в той давке малолетних поклонниц? Или возле бара — там много парочек. Или с подругами за одним из столиков?

— Вам что-нибудь принести? — раздается надо мной женский голос, и сзади по шее бегут приятные мурашки — быстрее, чем я осознаю, что это голос Леры.

Поднимаю голову, смотрю на Леру снизу вверх — будто весь в ее власти, улыбаюсь.

Черт, я и не думал, что настолько соскучился!..

Она в костюме наездницы. С подносом, заставленным пустыми пивными кружками, лавирует между компанией, которая протискивается мимо нас.

— Воды, пожалуйста, — вырывается само собой, я словно это и не контролирую.

— Холодной, без газа... — похоже, так же машинально говорит она, даже без вопросительной интонации. И замирает, едва мы встречаемся взглядами.

Я встаю из-за стола — теперь еще ближе к ней. Чувствую запах ее волос — ромашка.

— Здравствуй, Лера.

Поднос падает из ее рук.