Глава 21. Вадим. Неправильная зебра

Знаю, что ей непросто. Лежит на моем плече, жмется ко мне и молчит, а все, что я могу сделать, это натянуть ей одеяло до самого подбородка и крепче прижать к себе.

Лера, просто расскажи. Я не смогу помочь, если не узнаю, что произошло.

— Я не сдала “Живопись и цветоведение”, — бубнит она куда-то мне в ключицу. Напрягаю слух, чтобы не пропустить ни слова. — Я в детстве здорово рисовала, но потом… не сложилось. Даже при поступлении выбирала такой факультет, где не нужно сдавать рисунок. В общем, я провалила экзамен. И пересдачу тоже. Не я одна — еще три студента.

“Юрий Антонович, какая же ты сука”, — думаю я про себя. Смутно помнит Леру… Просто имя на бумагах... А “Живопись и цветоведение” — его предмет. Единственный предмет, который он преподает, уже лет двадцать как.

— Больше не было ни стипендии, ни общаги, — продолжает Лера уже спокойнее, громче. — У меня оставались кое-какие сбережения, и я попыталась жить самостоятельно. Довольно быстро устроилась официанткой в забегаловку. А вот с хозяевами комнат не везло: то алкашка, которая рылась в моем рюкзаке. То какой-то урод, который стащил мои трусы, — я не шучу.

Прикрываю глаза. Как же иногда хреново иметь хорошее воображение. Я словно смотрю какой-то фильм Балабанова с Лерой в главной роли. Мрак и нищета.

После этого она вернулась к маме, само собой.

— …Отчим стал вести себя еще более странно, чем раньше. Мне было не по себе, когда мы оставались дома наедине, но я все надеялась, что обойдется. Может, я вообще накручиваю себя? Ведь если нет, как тогда жить?.. Как рассказать маме? Разрушить нашу семью… И что делать потом? Куда деваться?

Лера задирает голову, будто эти вопросы ко мне. Но у меня ответов нет. Я просто пытаюсь не представлять, что она чувствовала, каждый день, когда за дверью спальни шаркал этот амбал. Каково это — жить в постоянном страхе, прислушиваться к звукам за дверью, тщательно продумывать каждый взгляд, слово, жест, чтобы, не дай бог, его не спровоцировать?

— Но однажды, когда мамы не было дома, отчим начал очень настаивать, чтобы я впустила его к себе в комнату. Я позвонила Виталику и попросила меня забрать. А надо было вызывать полицию… В итоге полицию все равно вызвали, а Виталик попал в больницу с сотрясением мозга и переломами ребер и руки.

Лера тяжело вздыхает переворачивается на спину, и во мне возникает острое желание закурить. Только как дотянуться до сигарет, не вынимая руку из-под ее головы? Никак — они на столе.

Молча слушаю, как Лера с мамой съехали с квартиры — она по документам принадлежит отчиму — и сняли однушку подешевле. Отгоняю картинки, как Лера каждый день ездила в больницу к Виталику — его родители отсюда в трехстах километрах. Как работала официанткой в ночных клубах и после каждой смены съедала по банке сгущенки, чтобы не орать в подушку. Про подушку она не говорила — я сам почувствовал.

— После такого ждешь уже светлую полосу, но у нас оказалась неправильная зебра. — Лера нервно сплетает пальцы на животе. — После больницы мы забрали Виталика к себе, чтобы ему помогать. Вскоре мама узнала, что беременна. Ей сорок один, отчим в тюрьме, своего жилья нет… Срок — восемь недель, можно было сделать аборт, но это же мама. Если бы не ее убеждения, то и я бы когда-то не появилась на свет: она родила меня без папы, незамужняя. Он опомнился, когда мне уже было два года…

Лера садится на край дивана, натянув одеяло по грудь. Приподнимаюсь на локте, прижимаюсь губами к ее обнаженному плечу. А что делал я, пока она проживала все это? Любовался видом океана из панорамного окна, попивая коньяк?.. Эту картинку я тоже отгоняю.

— Помню, как мы втроем встречали Новый год. В однушке. С маленькой елкой, зажатой в углу кухни, — продолжает Лера спокойным тоном, но в конце фразы голос спотыкается, надламывается. — Мама уже в декрете, с крошечным Мишкой. Я без постоянной работы, располневшая на пятнадцать килограмм. И Виталик, который взял академический, чтобы помогать нам, но сам еще при каждом шаге прижимал ладонь к ребрам.

Она замолкает, прочищает горло. Я сажусь ближе к ней, чтобы видеть ее бледное серьезное лицо.

— Бьют куранты, елка в полутьме мигает разноцветными огнями, а мы сидим за столом на кухне с потухшими лицами, в полном молчании, и только одна мысль: как жить дальше?.. Но знаешь, — она по-прежнему мнет сплетенные пальцы, но выпрямляет спину, ее голос становится тверже, увереннее, — пока под подъездом взрывали петарды, я смотрела на пузырьки нетронутого шампанского, и мне казалось, что во мне так же поднимается злость. Это был какой-то предел. Все. Хватит! Даже шампанское не пригубила — встала из-за стола и пошла обновлять резюме.

Смотрю на Леру и чувствую трепет в груди. Горжусь ей — вот что это за чувство. Такая маленькая и такая сильная. Она совсем не казалось сильной тогда, два года назад.

В ту новогоднюю ночь Лера разослала более сотни резюме и ответила на сотню вакансий. Через два дня ей пришел ответ от небольшой компании — багетной мастерской, которая занималась производством рамок для картин и фотографий.

Они искали инициативного менеджера по продажам, их заинтересовало ее резюме именно потому, что она отправила его в новогоднюю ночь. Сразу предложили хороший оклад — куда больше, чем Лера зарабатывала официанткой, плюс бонусы. Через два дня она уже зубрила, чем отличается обратный профиль от "коробочки" и "кэнвэса".

Лера замолкает — вероятно, зацепилась за что-то в воспоминаниях.

— Но потом что-то произошло, — подсказываю я.

— Да, — выдыхает Лера, переводит рассеянный взгляд на окно... И внезапно вскакивает с дивана — у меня аж сердце дергается. — Вадим! Там голый мужик! На твоем балконе!