Глава 25. Лера. Всего одна неделя

Вадим курит на балконе мастерской. Я стою рядом, смотрю, как старушка возле подъезда кормит голубей мякишем батона; как машина пытается развернуться на пятачке двора; как ветер гоняет листья по тротуару. А на самом деле, отвлекаюсь на что попало, лишь бы постоянно, ежесекундно, не глазеть на Вадима.

Осталась одна неделя. Всего одна неделя…

— О чем ты думаешь? — спрашивает он, и я в который раз со смирением принимаю то, что его голос проникает сразу в сердце, прямое попадание. Как стрела с ядом, который чувствуешь сразу, но умираешь от него постепенно.

— Осень подтыкает кленовые листья под бордюр, как моя мама подтыкает майку Мишке под колготки, чтобы он не застудил спину, — вру от чистого сердца. Об этом я тоже думала — когда Вадима не было рядом.

— Интересный образ. — Вадим смотрит на меня с прищуром, с интересом. Люблю такой его взгляд. Он словно говорит, что я не просто случайная девчонка, а действительно чего-то стою. — Кстати об этом… Ты же хорошо рисовала в детстве. Почему не сложилось?

Я одной рукой облокачиваюсь об ограждение. Скольжу взглядом по лицу Вадима — невозможно насмотреться.

— Однажды мне, отличнице, учительница поставила по рисованию двойку, и дальше как отрезало. Вот и все.

Вадим улыбается одним уголком губ. Я буду всю жизнь сходить с ума каждый раз, когда он так делает… Всю жизнь? Осталась одна неделя.

— За что можно получить двойку по рисованию, мм? — Он затягивается. — Ты нарисовала картину лучше, чем преподаватель?

Улыбаюсь.

— Я нарисовала голову безо лба. То есть лоб заканчивался на линии среза листа. Учительница стала ругаться: “Почему у тебя портрет без мозгов?!” А это, к слову, был автопортрет.

Вадим тушит сигарету в пепельнице.

— Так вот что произошло… Тебя отлучили от рисования. С этим надо что-то делать.

— Не уверена, что хочу. — Обхватываю плечи руками, будто защищаюсь. Это все еще болезненная тема.

— Конечно, не хочешь! — Он так быстро соглашается, что я чувствую подвох. — Это же страшно — вдруг тебя снова наругают? Или, еще хуже, исключат из универа. — Вадим толкает дверь в соседнюю мастерскую, и она, на удивление, распахивается. — Пойдем!

— А нам можно? — спрашиваю я, переступив порог.

Разглядываю несусветный бардак. Все вперемешку: полотна, картины, мольберт, краски всех мастей, стеклянные и жестяные банки с кисточками, палитры. Кажется, здесь разрисован каждый миллиметр пола и стен. И даже немного потолок.

— Валик разрешил. — Вадим раздвигает на столе банки с кисточками, тюбики с краской и раскатывает ватман. — Вот тебе гуашь, любой оттенок. Вот кисточка, — он макает ее в стеклянную банку с водой, — держи.

Я отступаю к двери балкона.

— Давай не сейчас.

— Нет, давай сейчас. — Он подходит ближе, протягивает мне кисточку. — Сейчас, Лера.

Я не шелохнусь, вся внутренне сжалась. Мне не нравится эта затея, совсем.

Вадим возвращает кисточку в стеклянную банку.

— Ладно, поступим иначе, — уже мягче, терпеливее говорит он и принимается рыться в ящиках, в выдвижных полках. — Валик рисует телом. У него точно есть подходящая краска.

Вадим набирает в ладони с десяток разноцветных пластиковых тюбиков и кивком зовет за собой.

Мы перебираемся в нашу мастерскую. Он вываливает тюбики на стол.

— Какой цвет выбираешь? — спрашивает Вадим, расстегивая пуговицы рубашки.

— Не знаю… — напряженно смотрю то на него, то на краски.

— Это простой вопрос, — со сладкой угрозой в голосе говорит он и снимает рубашку. Я залипаю взглядом на мышцах его груди, выступающих под майкой.

— Лера?

— Эмм… — Вскидываю голову. — Фиолетовый?

— Отличный выбор. Открывай тюбик, выдавливай краску на палец.

— И что дальше?.. — спрашиваю я уже с жирной, похожей на червяка, фиолетовой полоской на пальце.

Вадим стягивает с себя нательную майку.

— Рисуй. На моем теле. — И сцепляет руки за головой.

Это самый красивый холст в мире… Прикусываю губу.

Стою, замерев, с протянутым пальцем. Поза Вадима, его взгляд… мне не рисовать сейчас хочется, а прильнуть ладонями к его груди. Впрочем, я же могу совместить.

Вадим чуть подается ко мне: ну, давай же.

Дотрагиваюсь до его груди. Кожа теплая, гладкая. Осторожно веду по ней изогнутую линию, краска мягко растекается, оставляя яркий, насыщенный фиолетовый след.

Скольжу пальцем вниз, к животу, медленно и аккуратно, чувствуя каждый мускул — от этого сердце бьется быстрее, и по телу разливается приятное волнение.

Выдавливаю на пальцы пурпурную краску и закручиваю на животе спираль, поднимаюсь выше, очерчивая мышцы. Его тело реагирует на мои прикосновения то легкой дрожью, то напряжением. Это меняет рисунок, делает его живым. Я уже и забыла, что надо бояться, — вся сосредоточилась на своих ощущениях.

Выдавливаю на каждый палец краску разных оттенков и рисую абстрактные формы — волны, полосы, завитки. Закрываю глаза, позволяя руке двигаться самой, полностью отдаюсь ощущениям. Это так волнительно, так чувственно…

— У тебя хорошо получается, Лера, — слышу его приглушенный голос у самого уха, и снова прикусываю губу. — Давай добавим немного контраста.

Вадим выдавливает темно-синюю краску на мои ладони, прижимает их к своей груди и водит ими так, как ему нравится. Я прямо чувствую, что доставляю ему удовольствие — и это доставляет удовольствие мне. Хочу большего… Очень…

Вадим закидывает мои руки себе за шею, я первой нахожу его губы.

Такое чувственное прикосновение языков — мурашки рассыпаются по телу. Он обнимает меня, прижимает к себе — я ощущаю животом его возбуждение и тотчас же зажигаюсь от Вадима, как свеча от спички.

Это даже не любовь. Мы общается не только прикосновениями, словами или взглядами — между нами есть что-то еще, какая-то особая связь. И она не повторится ни с кем другим — ни у меня, ни у него.

Эта мысль тянет за собой другую, пронзительно-жгучую. Я крошечная песчинка по сравнению с такой скалой, как Вадим. Я ни на что в его жизни не влияю. Но я не могу его отпустить.