Глава 32. Лера. Никогда

Возможно, если бы в наш последний день Вадим остался дома, я бы продержалась до его отъезда. Смогла бы в который раз объяснить себе, что все в порядке, наши две недели куда больше, чем ничего, — и меня накрыло бы уже после его отъезда. Но вышло так, что я осталась одна, — проснулась, а Вадима уже нет. И все…

Завтра Вадим исчезнет — и ничего не поможет. Он просто уедет — к другой женщине, в другую страну, а я останусь здесь, в его мастерской, в его запахе, с его пластинками, книгами, картинами. Я буду чистить зубы — и видеть его в отражении зеркала; буду ощущать его рядом перед тем, как утром открыть глаза, — вот как сегодня. А потом просыпаться и понимать, что его нет.

И никогда не будет.

И тогда все на свете теряет смысл.

Вадим возвращается вечером как ни в чем ни бывало. Целует в макушку, спрашивает, не голодна ли. Будто это самый обычный вечер. Но ведь счет идет на часы. На часы! А потом: “Как ты?”.

Как я?..

Дыхание перехватывает от обыденности этой фразы. Чувствую, как меня затапливает злость на этот говенный мир, на невозможность быть рядом с любимым человеком. Эмоции захлестывают, рвутся наружу, как пробка из бутылки шампанского… Я хватаю бутылку, стоящую на столе, и швыряю ее в стену.

А потом Вадим, глядя мне в глаза, говорит: “Я никогда ни в кого так сильно не влюблялся” — и злость растворяется, как сахар в чае.

От его слов у меня в животе не бабочки, а целая стая фламинго.

Я тоже никогда ни в кого так сильно не влюблялась, Вадим.

Никогда. Ни в кого.

И больше никогда не влюблюсь.

Сердце бьется так сильно, что заглушает мысли.

Выпиваю бокал шампанского залпом, облизываю губы и ставлю пустой бокал на стол.

Я весь вечер была как сжатая пружина. Даже не вечер — последние две недели, а теперь мне легко и светло.

— У нас елка без игрушек… — говорю я. Взгляд падает на осколки под ногами. Смотрю на эти прозрачные стекляшки зеленоватого оттенка — и мне в голову приходит мысль. — У тебя есть клей и бичевка?

Вадим смешно таращится на меня — клей и бичевка?! — и кивает.

Ему нравится идея сделать игрушки для елки из осколков разбитой бутылки — символично, как раз о нас. Я отбираю осколки и осторожно очищаю их от остатков этикетки.

Вадим предлагает зашлифовать острые края наждачкой, но мне хочется оставить их острыми — так честнее. С помощью клея мы цепляем к осколкам петельки из бечевки и вешает на ветки. Благодаря острым краям наши игрушки сверкают еще ярче.

Я подметаю пол и зажигаю свечи на полках, то и дело поглядывая на Вадима, колдующего у стола над стекляшками. Наверное, у меня совсем мозги набекрень, если изгиб его спины, движение плеч, вид ягодиц, обтянутых брюками, занимают больше моего внимания, чем догорающая спичка — я дважды обожгла пальцы.

— С украшением на елку мы почти разобрались, но есть вопрос посерьезнее, — говорит Вадим, выдавливая из тюбика клей на последний осколок. — Что будем слушать? Nat King Cole или Norah Jones.

— Это же джаз? Из джаза я знаю только Фрэнка Синатру, — говорю я, оглядывая мастерскую. Полумрак, огни свечей, отблески огня в камине. Бликующие стекляшки на елке, ароматы хвои и сосновых дров. Шампанское, вкусности в коробках из итальянского кафе. И Вадим, насвистывающий “Strangers in The Night” — здесь, со мной. Это лучший Новый год в моей жизни.

— Синатру я тоже могу устроить, — говорит Вадим. — И еще… Давно хотел у тебя спросить. — Он оглядывается через плечо, и я по-привычке, будто это все еще запретно, тотчас же перевожу взгляд с его ягодиц на глаза. — Почему ты на самом деле не продала блокнот Стаса?

Вадим застал меня врасплох. Слишком личное, сокровенное — даже после всего, что между нами было.

— Потому что… — Я машинально хватаюсь за цепочку на шее. Не свожу с Вадима глаз. — Потому что это твой подарок. Блокнот и книга по искусству — единственное, что у меня от тебя оставалось.

Вадим поворачивается ко мне, опирается ладонями о столешницу.

— Лера, так нельзя… — растерянно говорит он.

— Я не продала бы его ни при каких обстоятельствах, — твердо отвечаю я. — Никогда.

Не знаю, что именно так цепляет Вадима в моих словах, но какое-то время он вглядывается в мои глаза, а потом отталкивается от столешницы и вихрем несется ко мне. И мы так страстно и жарко занимаемся любовью, как, наверное, еще ни разу до этого.

Я снова засыпаю под утро — как и в прошлый его отъезд. Мне снится Вадим. В песочном пальто из верблюжьей шерсти, которое я ему выбрала, он склоняется надо мной, легонько проводит ладонью по волосам и мягко, почти невесомо, целует в висок. А потом раздался щелчок дверного замка. Сердце вздрагивает, и я просыпаюсь.

Первые секунды лежу в полутьме, не понимая, где я и что происходит. Затем рывком скидываю с себя одеяло, бросаюсь в коридор — и слышу, как на первом этаже лязгает дверь.

Я же сама сказала Вадиму, что хочу расстаться без прощания, как в прошлый раз, иначе точно разревусь, и он запомнит меня такой. А теперь от мысли об этом мутнеет в глазах. Неужели все?! Все?!

Схватив по дороге одеяло, кутаясь в него, выбегаю на балкон.

Такси возле подъезда, желтый свет фар пронизывает сумерки.

Водитель захлопывает крышку багажника, Вадим открывает дверь машины.

Я смотрю на него на все глаза, хочу его окликнуть, но не могу. Физически не могу — в груди давит твердый колючий ком слез, горло сковало. Я даже дышу с трудом.

Не верю, что это происходит. Прямо сейчас. Что у нас больше не осталось времени: ни дня, ни секунды. Было же две недели…

Цепляюсь пальцами за ограждение. Ледяной воздух обжигает легкие.

— Вадим… — выдыхаю я и в этот же миг захлопывается дверь машины. Такси тотчас же трогается с места. — Вадим! — кричу, хотя знаю, что он меня уже не услышит.

Красные огни, расплываясь и подрагивая, скрываются за поворотом. Я опускаюсь на пол и кутаюсь в одеяло по самые уши.

Никогда не чувствовала себя настолько одинокой. Будто произошел апокалипсис, и я осталась одна на всей планете.