Глава 36. Вадим. Нью-Йорк, это Лера

Просыпаюсь, а надо мной стоит Люда, уже в деловом костюме и при макияже. В одной руке — стакан с водой, в другой — белая таблетка.

— Прости, — говорит она, словно искренне. — Я действительно очень злюсь на тебя за эти картины, но ты прав: я должна была рассказать о “Дыхании”.

Ее голос впивается в висок — чертово похмелье. Щурюсь от солнечного света, который режет глаза, хотя я смотрю в противоположную от окна сторону. Мне так хреново, что я не сразу понимаю, о каких картинах речь. Потом понимаю, и становится еще хуже.

— Это просто деньги, мы разберемся, — ласково продолжает Люда. — Простишь?

Провожу языком по сухим губам и молча закладываю руки под голову. Люда редко просит прощения. Очередная манипуляция?

Она ставит стакан на тумбочку, рядом кладет таблетку и садится на край кровати. Внимательно смотрит мне в глаза.

— Давай пообещаем друг другу больше не напиваться. Ну в самом деле, сколько можно... — говорит она эту ерунду совершенно серьезным тоном. — Хотя, сказать по правде, мы были самыми трезвыми на той вечеринке.

Я невольно улыбаюсь, вспомнив, как начальник отдела снабжения пытался помыть руки в писсуаре. Мы действительно были самыми трезвыми.

— Ну вот, другое дело, мустанг! — Люда склоняется надо мной и целует в щеку. — Давай, собирайся, через час тебе надо быть в галерее. И кстати… — Она оглядывается на меня в дверном проеме. — Мы платим только четверть арендной платы. Хозяева пентхауса на год уехали в Японию, а по возвращению им очень понадобятся твои рекомендации.

Люда уходит, а я первым делом хватаю мобильный и смотрю на экран. Сообщение от Леры.

“Доброе утро)”, — читаю в превью. О! Появилась скобочка! Это серьезный шаг для наших отношений на расстоянии.

Открываю чат, а там фотография чашки, из которой я пил чай — керамическая, асимметричной формы, цвета горького шоколада. Над ней в оранжевом луче солнца клубится пар. На мгновение кажется, будто пар приходит в движение. Я почти чувствую его аромат.

Смотрю на свое сообщение выше — Лера получила его в три пятьдесят восемь ночи. Твою мать…

Оглядываю спальню, размышляя, какое фото прислать ей в ответ. Движение отзывается острой головной болью. Беру стакан, чтобы запить таблетку, и вижу, как оживают на тумбочке отблески от стекла и воды.

Хожу по спальне в поисках подходящей поверхности. Сдвигаю цветы в горшках на низкой полке из светлого керамогранита и ставлю на нее стакан. Он отбрасывает красивую тень с пятью гранями, будто стреляющую кляксами света. Мне нравится идея, что двухмерная тень, которую нельзя наполнить, потрогать или ощутить на вкус, может быть красивее предмета, который ее отбрасывает. Отсылаю фото Лере и ухожу на работу.

День проходит в бесконечном движении и общении. Сначала знакомлюсь с командой — художниками, кураторами, менеджерами. Потом проверяю экспозиции. Во время обеда в ресторане провожу встречи со спонсорами. Затем в офисе обсуждаю с коллегами годовой график выставок, программу экскурсий, лекций и воркшопов.

Когда все расходятся, я все еще сижу в своем кабинете, в удобном кожаном кресле, допивая кофе и рассматривая в приоткрытом окне город, который плывет, сверкает, гудит…

Набираю номер Леры, прикидывая, что у нее плюс восемь часов. Черт, это же пять утра… Уже отнимаю телефон от уха, чтобы сбросить вызов, как слышу ее приглушенное сонное “Привет”. Улыбаюсь так широко, что уши, кажется, сейчас треснут.

— Я разбудил тебя, — говорю, и рука от внезапного волнения сама тянется к пачке сигарет. Так странно — разговаривать с Лерой, не имея возможности в любой момент сорваться к ней. Словно я на поводке.

— Не страшно, звони, когда тебе удобно, — отвечает она таким хриплым голосом, что я всерьез думаю, не простыла ли. — Мне понравился твой стакан, — продолжает Лера быстрее, чем я успеваю задать вопрос. — Это же здорово, что неосязаемая тень может быть красивее предмета, который ее отбрасывает, правда?

Я улыбаюсь: и от того, что у нас совпали мысли, и от того, что ее голос становится мягче — нет, не простыла. И от того, как сладко она зевает в конце вопроса — я легко представляю ее теплую, обнаженную, на моем плече… Мысль раскручивается так быстро, вызывая реакцию в теле, что я силой воли заставляю себя вспомнить об изначальной идее.

— Послушай. — Я выставляю руку с телефоном в окно, размышляя, какие из звуков улицы долетают до Леры. Потом кладу мобильный на подоконник, включаю громкую связь и прикуриваю сигарету. — Лера, знакомься, это Нью-Йорк. Нью-Йорк, это Лера.

— Приятно познакомиться, Нью-Йорк, — с улыбкой в голосе отвечает она.

— Когда-нибудь я познакомлю тебя с ним лично, — говорю — и беззвучно чертыхаюсь. Нельзя! Нельзя сейчас давать никаких обещаний. Это как требовать от нее верности, требовать, чтобы она меня ждала.

В телефоне долгая-долгая пауза. Лера первой прерывает тишину:

— Между звуками Нью-Йорка и звуками в мастерской есть кое-что общее.

— И что же? — Я растерянно тру лоб запястьем руки с сигаретой.

— Щелчок зажигалки, которой ты прикуриваешь. Это общий знаменатель. Значит, с цифрами в числителе можно проводить любые арифметические операции… Что за ерунду я несу? — обрывает себя она. — Просто сегодня была математика.

Просто ты волнуешься, моя девочка. Я тоже. Я тоже…

— Подожди, — говорит Лера так поспешно, будто я уже с ней прощаюсь, — у меня тоже кое-что что для тебя есть.

Наклоняюсь вперед, не дышу, вслушиваясь в звуки, которые доносятся из телефона: шорох одеяла, шлепки босых ног по паркету, потом… не понимаю… кажется, шуршание бумаги, скрип пластика — она подняла крышку проигрывателя.

— Сегодня купила. То есть вчера, — говорит Лера, и раздается щелчок — игла опустилась на поверхность пластинки.

Звучат первые аккорды Arctic Monkeys, песня "No. 1 Party Anthem".

Я ставлю звук телефона на максимум. Стою, прислонясь к столу, курю, смотрю в окно, а в отражении стекла вижу нас с Лерой на разложенном диване, на темно-синей шелковой простыне. Если закрыть глаза, вообще полное ощущение присутствия.

Лера, обнаженная, лежит на спине в больших наушниках, слушая эту песню. Я почти невесомо касаюсь кончиками пальцев ее губ, подбородка, медленно скольжу по шее, по груди, вокруг сосков, повторяя губами этот путь.

Меня захлестывает волной удовольствия от этого воспоминания. Я словно по-настоящему ощущаю, как ее сосок под моим языком становится твердым, текстурным. Будто наяву слышу, как она стонет, и сигарета едва не ломается в моих пальцах…

Я знаю, чувства к Лере не исчезнут. Я буду скучать по ней и через год, и через десять лет. Буду видеть ее отражение в стекле на фоне вечернего Нью-Йорка, чувствовать запах ромашек даже в сигаретном дыме. И от этой мысли становится так легко, что я улыбаюсь.