Глава 48. Вадим. Кроме одного факта

Люблю Калифорнию. Люблю, когда солнце жжет кожу, давит на веки. Особенно, когда при этом ты лежишь в бассейне под открытым небом, распластав руки на раскаленном бортике и запрокинув голову. Как же хорошо!.. Я соскучился по Калифорнии.

— Тебе так идет солнце и роскошь… — слышу я над собой голос Люды и чувствую, как на лицо наползает тень.

Открываю глаза. Надо мной — Люда в алом купальнике с запотевшими бокалами мартини в руках. Листья пальмы покачиваются на ветру над ее головой, как опахало.

Она ставит один бокал возле меня, с другим спускается по лестнице в бассейн.

— За удачную сделку! — говорит Люда, и мы чокаемся бокалами.

Сделка удачная, но ни черта не хорошая. В моей галерее будет висеть уродство Майкла Джонсона.

“Люда, с каких пор нас интересуют пейзажи?” — спросил я, когда она впервые показала мне эти картины. “С тех пор, как они стали стоить от пятидесяти штук, и повышаются в цене каждые полгода”.

Это просто слепок с натуры. В нем ничего нет — кроме имени художника, который прославился тем, что хорошо забивал в премьер-лиге. Художник, которого ценят за попадание в баскетбольное кольцо, — это даже не ирония.

Я смотрел на его пейзаж “Предел горизонта” — и ничего не отзывалось. По цветовой гамме похоже на "Крик" Мунка, только у Майкла Джонсона ничего не кричит. Я больше испытываю эмоций, когда смотрю на реальную гору, чем на эту картину. Но владелец галереи хочет, чтобы она была в постоянной экспозиции.

После того, как Майкл показал свои работы, я надел плавки, вышел к бассейну и набрал Леру по видеозвонку. В Калифорнии семь вечера, у Леры — шесть утра.

“Что ты чувствуешь, глядя на эту картину? — спросил я, прогуливаясь под пальмами. Солнце при каждой возможности цеплялось за плечи, блики воды слепили глаза даже через солнцезащитные очки.

Лера же только проснулась. Лежала в полумраке на диване, укутанная в одеяло, подперев щеку ладонью. Сонная, нежная.

“Разочарование”, — ответила она после паузы.

Я открыл галерею с фото и снова глянул на пейзаж.

“Эти горы вызывает в тебе чувство разочарования?” — озадаченно спросил я.

“Нет. Сам факт того, что эта картина будет выставляться в галерее и вообще стоить денег.

“Да, да, да, твою мать! — Как же хорошо, что она меня понимает! — Вот и я об этом! Есть холст, есть краски, есть натура. Это основа. Но в шедеврах есть еще секретный ингредиент. Что-то личное, что выражается особыми оттенками краски, линиями, бликами или сочетание всего этого.

Я остановился, перевел дух. Не знаю, с чего так завелся. Просто достал этот ажиотаж вокруг пустоты.

— Понятия не имею, что за ингредиент — на то он и секретный, — спокойнее продолжил я. — Но когда он есть, ты это сразу чувствуешь. Ты откликаешься именно на него, а не на краски, холст или натуру. Что-то, что невозможно уловить, проникает в голову и влияет на тебя, вызывает эмоции, воспоминания. Ты смотришь на пейзаж — и проваливаешься в кроличью нору. А когда я смотрю на “Предел горизонта”, то вижу только пейзаж.

Я остановился, вглядываясь в ее лицо, она, что-то почувствовав, от смущения еще глубже завернулась в одеяло.

“До меня только что дошло, Лера, — сказал я. — В тебе тоже есть секретный ингредиент. Я откликаюсь на него, а не на фигуру, запах или голос — хотя на все это тоже, конечно… Но есть что-то еще, что невозможно уловить. Я смотрю на тебя — и проваливаюсь в кроличью нору”.

А потом я увидел за окном первого этажа Люду и поскорее завершил звонок. С тех пор, как вернулся в Америку, я делаю это машинально — не смотря на то, что после истории с ученицей, Люда стала образцовым партнером.

Делаю большой глоток коктейля. Мартини с водкой. Во рту — ледяная сладость с горечью. Вкусно.

— Майкл сказал, что в его отсутствие мы можем ни в чем себе не отказывать. Я решила начать не отказывать с этого коктейля. Что скажешь?

— Хороший выбор.

Я надеваю солнцезащитные очки. Люда выглядит шикарно. Ей сорок пять, а она в такой форме, что сложно удержать взгляд на ее глазах, когда она в таком открытом купальнике, так близко.

Люда подходит к бортику и опирается о него руками, как и я, мы слегка касаемся друг друга.

— Мы пьем коктейли в частном бассейне под жарким калифорнийским солнцем, на вилле никого, кроме невидимой прислуги-таитянки. Ты меня хочешь, я тоже тебя хочу. И при этом мы делаем вид, что это не так. Но я вижу очертания твоих плавок под водой.

Опускаю взгляд.

— Нет, не видишь.

— Но я угадала, раз ты решил проверить, верно?

Я поворачиваю к ней голову, пристально смотрю ей в глаза. Я не ощущаю ни малейшей угрозы, все под контролем, несмотря на то, что мой бокал уже пуст. Но все равно остается странное ощущение, будто с Людой нужно держать ухо востро.

— Иногда я скучаю по тебе — скучаю как по мужчине, — говорит она, подставляя лицо солнцу. — Мы были отличной парой.

— Мы не были парой.

— Просто терминология... Кстати об этом. Ты сейчас разговаривал со своей девушкой? — спрашивает она таким тоном, будто мы постоянно болтаем о Лере.

— Да.

— И как тебе отношения на расстоянии?

— Сложно, — нехотя отвечаю я.

— Завтра восьмое марта. Мы здесь не празднуем, но, возможно, она будет ждать от тебя какого-то внимания. Закажи ей букет цветов, коробку конфет… Она любит сладкое?

— Да, — после паузы отвечаю я, внимательно глядя на Люду. — Она любит сладкое.

— Ну вот, — улыбается Люда. — Видишь, мы можем спокойно говорить о твоей девушке — молния нас не прошибла, земля не разверзлась. Все в порядке. Ну все, не напрягайся ты так! — Она шутливо бьет меня по плечу. — Я тебе не враг. А ты не собственность, хотя и жаль. Мне очень нравилось иметь тебя в своем распоряжении: привлекательного, харизматичного, умного, ценителя необычного секса. Делать вид, что это не так, — почти как лгать. А мы же не лжем друг другу, правда?

Медленно киваю.

Я Люде не лгу. Кроме одного факта — осенью я уеду. Я должен сказать ей об этом как можно раньше. Наши с Людой жизни так тесно переплелись, что разделить их будет не проще, чем сиамских близнецов — общие сосуды, общие органы. Затевая переезд в Америку, я и представить не мог, что мы когда-нибудь расстанемся.

— Я твой друг. — Люда делает глоток и облизывает губы. — Я уважаю твои чувства. У нас с тобой было десять прекрасных лет, теперь все иначе. Ты полюбил женщину, полюбил по-настоящему. Мне сложно и больно, но я это принимаю.

Вернемся в Нью-Йорк, и я все ей расскажу.