Глава 79. Вадим. Don’t overthink

Фраза, случайная подслушанная в кафе, становится моим девизом: “Don’t overthink”.

Не усложняй.

Не усложняй, значит, не думай. Не вспоминай. Займи чем-нибудь свою голову: работай, читай, наблюдай. Если задумаешься, снова накроет острая боль сожаления.

Я никогда так много не гулял по Нью-Йорку, как за последний год. Здесь меня уже принимают за местного: постоянно спрашивают дорогу, пытаются что-то продать, братаются витиеватыми рукопожатиями.

У меня так и не получилось создать портрет типичного жителя Нью-Йорка. Смотришь по сторонам — европейцы, славяне, вьетнамцы, китайцы, японцы… Я нигде не видел такого разнообразия.

Люди приехали сюда со всего мира и привезли с собой свою культуру, свою кухню. Я мог гулять всю ночь напролет, а утром позавтракать средиземноморским омлетом с американским безлимитным кофе в “The Casual Greek”. Пообедать корейской жареной курицей, хрустящей и дважды обжаренной, в одном из ресторанов на Восточной 32-ой. На ужин съесть сэндвич с соппрессата в “Di Palo’s Fine Foods”. А после потягивать из бутылки ирландский виски, слушая выступление уличных музыкантов в паре метров от бездомного, спящего под белой простыней. В тот вечер они играли «Tomorrow Gon' Be Too Late» — C.W. Stoneking.

Раньше мне казалось, что я особенный, важный для этого мира. А теперь просто растворился в Нью-Йорке — и мне это нравится. Вернее, мне так спокойно. Почти небольно.

В последний раз по-настоящему больно было два месяца назад. Я уже заранее знал, как все пройдет, так что просто сел за барную стойку и заказал бутылку виски.

— У моей девушки сегодня выпускной, — едва выговаривая слова, изливал я душу бармену. — То есть бывшей девушки… Твою ж мать! — Я бил пальцем по колесику зажигалки, и снова искра не высекалась, прямо как раньше рядом с Лерой. Будто она снова должна прийти и спасти меня. — Встречается с кем-то, давно уже… — я прикурил от протянутой барменом зажигалки и поблагодарил его кивком, — у них там серьезно. Но главное, что у нее все хорошо. Все хо-ро-шо, понимаешь?.. Она молодец.

Как же я в тот вечер надрался!..

Ничего ужасного не произошло. Просто мне понадобилось слишком много времени, чтобы понять — Лера единственная, с кем я хотел бы провести всю свою жизнь. Не со скульптурами и картинами, не с семизначными цифрами на счете. С ней. И этот шанс я просрал — из-за амбиций, гордости и уязвленного самолюбия.

Сегодня у меня тоже прекрасный повод выпить — первая выставка, которая провалилась. Ну как провались… не оправдала ожиданий — моих, моего начальства, посетителей — всех. И мне совершенно все равно. Я даже чувствую какое-то удовлетворение. И злорадство, конечно, тоже.

Люда нависает надо мной, как Цербер. Явилась в бар и требует, чтобы я куда-то с ней ехал. Я ее не слушаю.

— Выставка провалилась, — делаю знак бармену, чтобы повторил, — потому что вы с Бруксом придумали ее ради хайпа, в ней нет души. Ее концепция притянута за уши.

Мы теперь часто ругаемся. Ее бесит, что я пропадаю ночами. Бесит, что много пью. Бесит, что тот минет по-пьяни ничего не решил, а только напомнил моему телу, что оно способно спать с другими женщинами. И теперь я могу снять случайную девушку в баре, но к самой Люде не притронусь.

Хорошо, что мы почти не пересекаемся.

— Выставки ради хайпа тоже бывают успешные, — шипит она. — Более того, именно они успешными и бывают. Ты не дожал! Концепция была отличная! Галерея, превращенная в лабиринт. Посетители, ищущие себя в потоке абстракций, света и звука. Яркие художники, классическая живопись, цифровое искусство! Но ты на все забил!

Не забил. Просто выгорел. Я перестал этого хотеть — успеха, роскоши, знакомств, проектов. И все пошло не так. Посетители не понимали маршрут, терялись в деталях визуально перегруженных экранов и холстов. Совершенно логично, что местные критики восприняли проект как дешевую попытку хайпа, а не манифест современного арт-рынка.

Люда забирает у меня стакан.

— Все, хватит, еще опозоришься на выставке.

— Какая, нахрен, выставка?.. — Я устало тру ладонями лицо. — Я же говорил, налаживай связи без меня, за это ты и получаешь половину прибыли.

Люда молчит, и я поднимаю на нее взгляд.

Я знаю все, о чем она думает. И на это мне тоже наплевать.

— Мебельная выставка в Javits Center, где Маковский презентует свою новую коллекцию. Ты же сам прислал мне сегодня сообщение.

Точно… Вообще вылетело из головы. На выставку к Маковскому я, конечно, пойду. Мы не общались с ним… сколько? Года три?

Допиваю виски, и мы садимся в такси.

Через двадцать минут выходим из машины возле Javits Center — в густой теплый сентябрьский вечер. На улице так хорошо, что хочется прогуляться.

Проходим массивные стеклянные двери выставочного центра, и рука Люды ложится на сгиб моего локтя — легкое прикосновение, чтобы пустить пыль в глаза другим, но при этом держать со мной дистанцию. Все еще злится. Если бы она только знала, насколько мне безразлично…

Я ловлю на себе взгляды, короткие, оценивающие. На мне — чертовски дорогой деловой костюм, на ней — идеально скроенное платье-футляр. Мы — часть декорации, часть этого спектакля.

После вечернего полумрака яростный электрический свет бьет в глаза. Из-за этого объекты на выставке выглядят нереально, будто голограммы: инсталляции в виде гигантских кроватей, мерцающие экраны с макросъемкой переплетения нитей египетского хлопка, тысячи капель, свисающие с потолка, — хрустальные подвески люстр… Я застываю как вкопанный.

Прямо у входа в наш сектор с гигантского плаката на меня смотрит Лера. Моя Лера. В темно-синем на темно-синем.

Как такое возможно?..

На мгновение перед глазами темнеет. Все вокруг будто замедляется, дыхание замирает… Но вот она снова передо мной.

Лера…

Не могу поверить!

Сердце колотится.

Я смотрю на портрет и улыбаюсь как дурак.

Люда с силой сжимает мой локоть.

— Ну здравствуй, Лера… — одними губами произношу я.

«Когда-нибудь ты услышишь обо мне даже в своей Америке».